О! любовь всего дороже въ мірѣ!
Давъ любовь, вы намъ дадите все!
-- Гротъ! вскричалъ архиврачъ прерывистымъ голосомъ и съ признаками самаго сильнаго волненія. Послушайте... я совсѣмъ пораженъ... эти слова я самъ написалъ... да, собственноручно... давно, давно тому назадъ, въ былое, давно прошедшее время! Я написалъ ихъ дѣвушкѣ, про которую разсказывалъ вамъ за ужиномъ. Я любилъ ее. Я думалъ, что никогда больше не испытаю то, что чувствовалъ тогда. И однако воспоминаніе объ этомъ чувствѣ воскресло во мнѣ. Возможно ли? Неужели нѣкоторыя вещи никогда не умираютъ? Неужели мы не можемъ дать такого лѣкарства, отъ котораго заглохла бы память? О! земля колеблется подъ моими ногами, и чувства во мнѣ бушуютъ и я бы... о! да, я бы далъ весь свѣтъ, и даже жизнь... да! самую жизнь за то, чтобы назвать эту женщину своей только впродолженіи года, мѣсяца... дня... нѣтъ, хотя бы только одного часа!
Архиврачъ сдѣлалъ это удивительное признаніе прерывистымъ, взволнованнымъ голосомъ. Затѣмъ бросился вонъ изъ сада и оставилъ меня одного въ бесѣдкѣ.
Пѣвица была, конечно, никто иная, какъ Христи. Но какъ она достала любимую пѣсню д-ра Линистера? Удивительно! Она нарушила наше спокойствіе за ужиномъ смѣхомъ и взволновала самого архиврача до такой степени, какой я не счелъ бы возможной, запѣвъ глупую старую пѣсню.
Ложась спать, я припомнилъ старинную праздную болтовню про колдуній и даже видѣлъ во снѣ, что мы сожгли колдунью, наполнявшую наши умы безпокойными мыслями.
III.
Когда Христи прошла мимо толпы, бродившей по саду, то нѣкоторые съ удивленіемъ поглядѣли ей вслѣдъ.
-- Странно! сказала одна женщина. Она смѣялась! Она смѣялась!
-- Ахъ! сказала другая, мы позабыли, какъ смѣются, но прежде, когда-то смѣялись и мы...