Пять или шесть недѣль спустя послѣ перваго вечера, который описанъ мной во всѣхъ его подробностяхъ, въ музеѣ собралась та же компанія, но только значительно многолюднѣе. Женщины охотнѣе являлись, привлеченныя нарядами: имъ стоило только взглянуть на нихъ, чтобы позабыть все, что было для нихъ сдѣлано -- ихъ теперешнее спокойствіе, ихъ свободу отъ волненій и тревогъ -- и вернуться мыслями къ прежнему времени, когда онѣ носили эти роскошныя платья. Сколько при этомъ имъ приходилось страдать -- объ этомъ онѣ не такъ легко вспоминали. Наряды, говорю я, обращали ихъ мысли къ тому свѣту, въ которомъ онѣ нѣкогда жили и которому посвящали всю свою безполезную жизнь. Поэтому, повторяю, женщинъ было легче привлечь, нежели мужчинъ. Для послѣднихъ трудно было пріискать соотвѣтствующій соблазнъ.
Компанія, собравшаяся на этотъ разъ въ музеѣ, занималась тѣмъ же ломаньемъ и гримасами, какъ и въ первый вечеръ. Они переодѣлись на старинный ладъ, пѣли, тануовали, разговаривали и смѣялись, хотя, чему было смѣяться,-- этого я никогда не могъ понять. Но смѣхъ принадлежалъ къ стариннымъ манерамъ, а они теперь вполнѣ вернулись къ нимъ: они хватались за все, что только принадлежало къ тому времени, какъ бы ни было оно глупо. Итакъ, они смѣялись: по той самой причинѣ они были полны оживленія, и старинное, былое волненіе,-- которое, я думалъ, истреблено навѣки,-- безпокойство, снова проснулось въ нихъ, или же ловко разыгрывалось ими. Они всѣ были молоды, за исключеніемъ старика, который сидѣлъ въ креслахъ, и то кашлялъ, то разговаривалъ. Христи одѣла его въ бархатный сюртукъ, придававшій ему много достоинства и такой видъ, какъ будто и онъ участвовалъ въ представленіи. Я не говорю, чтобы комедія не была хорошо разыграна -- въ своемъ родѣ. Но никакое комедіанство не могло быть полезно, даже въ прошлое время. Быть можетъ, компанія красивыхъ женщинъ, прекрасно одѣтыхъ, и любезныхъ мужчинъ -- я употребляю ихъ собственныя глупыя выраженія -- забавляющихся между собой и могла доставить кому-нибудь удовольствіе, но только не тѣмъ, среди которыхъ я родился.
Въ тѣ дни, когда эти комедіи ежедневно разыгрывались на одномъ концѣ города, на другомъ мужчины пьянствовали, если у нихъ были деньги, а женщины и дѣти умирали съ голода.
И много имъ было пользы отъ того, что тѣ танцовали и смѣялись!
Смѣялись, скажите пожалуйста! Я жилъ въ той части города, гдѣ умирали съ голода. У насъ было не до смѣху, увѣряю васъ.
Въ своемъ маскарадѣ они естественнымъ образомъ,-- точно это составляло неотъемлемую часть изображаемой ими жизни,-- выражали старинное безпокойство на лицахъ, точно имъ все чего-то недостаетъ.
И, однако, какъ я уже сказалъ, они смѣялись между собой. Въ безразсудномъ, нелогичномъ прошломъ, хотя каждый всегда хотѣлъ все забрать себѣ и старался превзойти сосѣда, было въ модѣ, однако, притворяться, что никому ничего не надо, что каждый довѣряетъ ближнему и что каждый живетъ лишь съ цѣлью помочь другимъ людямъ. Поэтому они безпрестанно пожимали другъ другу руки и улыбались другъ другу, встрѣчаясь, точно рады были видѣть другъ друга... Ну да что говорить! лицемѣріе прошлаго времени было такъ же смѣшно, какъ эгоизмъ его былъ низокъ.
Но трое изъ компаніи сидѣли особнякомъ въ картинной галлереѣ. То были Христи и двое кузеновъ: Мильдредъ и Джекъ Карера. Они бесѣдовали серьезно и о матеріяхъ важныхъ.
-- Дѣло въ томъ, говорилъ Джекъ, что для всѣхъ насъ настоящее стало ненавистно, а для одного или двухъ просто нестерпимымъ.
-- Нестерпимо! повторили тѣ двое.