Что касается музыки и всего прочаго, то я даже никогда не поинтересовался узнать, на что все это годно, а послѣ того какъ сталъ работать въ лабораторіи,-- это замѣнило мнѣ театръ и все что угодно.
И вотъ опять, когда наступила эпоха, когда вопросъ о собственности принялъ острый характеръ, и мы пытались разрѣшить его посредствомъ междоусобной войны, хотя д-ръ Линистеръ остался вѣренъ своему рѣшенію не выходить изъ лабораторіи, его симпатіи всегда были на сторонѣ индивидуализма. Мало того: онъ никогда не скрывалъ своего мнѣнія и постоянно высказывалъ на совѣщательныхъ митингахъ "Дома жизни", что уничтоженіе частной собственности и учрежденіе соціализма были величайшими ударами, нанесенными цивилизаціи. Но коллегія споспѣшествуетъ не цивилизаціи, а наукѣ, а это совсѣмъ не одно и то же -- и научному концу человѣчества. Постепенное искорененіе всѣхъ чувствъ: любви, ревности, честолюбія, соперничества дѣлаютъ жизнь,-- утверждалъ д-ръ Линистеръ,-- такою бѣдной, что безболѣзненная кончина представляется наилучшимъ исходомъ для всего человѣческаго рода. Безполезно было бы указывать такому предубѣжденному человѣку громадную выгоду для людей въ пріобрѣтенномъ ими невозмутимомъ спокойствіи души. Онъ являлся даже по временамъ адвокатомъ воскрешенія войны -- войны, этого варварскаго способа улаживать всякій споръ, въ которой тысячи жизней гибнутъ на одномъ полѣ битвы. Не могъ онъ также никогда согласиться съ большинствомъ коллегіи, что единственная цѣль человѣчества -- это одна жизнь, къ которой всегда будетъ стремиться наука, жизнь безъ конца, безъ труда, мысли, заботы или волненій какого бы то ни было рода.
Въ сущности, согласно моему мнѣнію и мнѣнію моихъ послѣдователей, торжество науки заключается въ слѣдующемъ: философъ находитъ существо съ эфемернымъ существованіемъ, подверженное всевозможнымъ недугамъ и страданіямъ отъ внѣшнихъ причинъ, терзаемое самыми противорѣчивыми чувствованіями; существо жадное, съ неутолимыми аппетитами, гнѣвливое и раздражительное, сварливое и злобное, которымъ очень трудно руководить, повинующееся только собственнымъ себялюбивымъ желаніямъ, мучимое умственными сомнѣніями и вопросами, на которые никогда не найдется отвѣта.
Философъ обработываетъ это существо до тѣхъ поръ, пока не отольетъ его совсѣмъ въ новую форму, такъ что никто не найдетъ въ немъ сходства съ прежнимъ. Новое существо безсмертно; оно свободно отъ болѣзни и отъ возможности болѣзни; оно лишено чувствъ и желаній, и не знаетъ умственнаго безпокойства. Оно дышитъ, ѣстъ, спитъ.
Такова моя идея о торжествѣ науки. Д-ръ Линистеръ никогда не раздѣлялъ ее.
Въ обращеніи архиврачъ сохранялъ старинныя манеры вѣжливости и вниманія, какія были въ модѣ, когда онъ воспитывался. Его спеціальнымъ дѣломъ было впродолженіи многихъ лѣтъ изученіе такъ называемыхъ неизлѣчимыхъ болѣзней, какъ астма, подагра, ревматизмъ и такъ далѣе. Съ своей стороны, съ тѣхъ поръ какъ я сталъ суффраганомъ, я постоянно занимался администраціей, имѣя въ виду постоянно торжество науки. Съ этою цѣлью я установилъ равенство безусловное и во всѣхъ отношеніяхъ; я также поставилъ себѣ задачей упростить трудъ, расширить производство и распредѣленіе пищи механическимъ путемъ и такимъ образомъ ослабить необходимость мыслить, соображать и изобрѣтать. Большая часть нашего труда такъ раздѣлена, что никто не знаетъ больше той частички, которая занимаетъ его впродолженіи четырехъ часовъ ежедневно. Рабочіе, знакомые съ полнымъ ходомъ производства -- невозможны. Они спрашиваютъ; они вникаютъ; желаютъ усовершенствовать. Когда же ихъ дневной трудъ ограничивается чисто механическими пріемами, они исполняютъ его, не думая. Если уже трудъ необходимъ, то пусть будетъ на сколько возможно машинальный, такъ чтобы голова совсѣмъ не участвовала въ немъ. Въ этомъ отношеніи моихъ взглядовъ никогда не раздѣлялъ архиврачъ. Еслибы ему дать волю, то весь мой великолѣпный планъ былъ бы давно уничтоженъ. Я предполагаю, что невозможность поступать такъ, какъ ему хотѣлось бы, была причиной его глубокой меланхоліи. Его лицо всегда грустно, потому что онъ не могъ примириться съ ученіемъ о равенствѣ людей, безъ котораго невозможно совершенство жизни.
Короче сказать, у меня съ архиврачемъ не было почти ни одного общаго взгляда. Но онъ былъ выбранъ на свой постъ, а я на свой. Мы раздѣляли между собой великую тайну, и мои взгляды взяли перевѣсъ въ совѣтѣ, что объясняется или моимъ умѣньемъ убѣдить своихъ собратовъ или же вѣрностью и истиной самихъ взглядовъ.
Но что касается благодарности, то для нея не было ни мѣста, ни причины.
-----
И вотъ въ то время какъ д-ръ Линистеръ прохаживался по открытому мѣсту напротивъ картинной галлереи, съ заложенными за спину руками, съ поникшей головой, съ мыслями, блуждавшими неизвѣстно гдѣ, онъ ощутилъ нѣчто необыкновенное. Когда человѣкъ живетъ, какъ мы живемъ, когда дни слѣдуютъ одинъ за другимъ, сходные какъ двѣ капли воды, то самыя ничтожныя вещи способны смутить умъ. Долгіе годы докторъ никогда и не помышлялъ о картинной галлереѣ, или о двери, въ нее ведущей. Но потому, что она оказалась отворенной, тогда какъ онъ привыкъ видѣть ее запертой, онъ смутился, поднялъ голову и замѣтилъ причину своего смущенія.