-- Много людей; безъ счета. Онъ въ ней замѣшанъ, чего вамъ больше?
-- Онъ?..
Джонъ Лаксъ ткнулъ пальцемъ черезъ плечо по направленію къ жилищу архиврача, такъ что я не могъ не понять, о комъ онъ говоритъ, но прикинулся, что не понимаю.
-- Онъ, Джонъ? Кто онъ?
-- Архиврачъ замѣшанъ въ исторіи; вотъ вамъ! Ну-съ, суффраганъ, достаньте-ка бутылочку съ рюмочкой, и я разскажу вамъ исторію, не боясь, что охрипну, потому что горло у меня нѣжное.
Я далъ ему бутылку и рюмку и, выпивъ водки -- напитокъ воспрещенный для народа -- онъ началъ разсказывать.
Нѣкоторыя причины, разсказалъ онъ, внушили ему подозрѣнія на счетъ того, что происходило въ музеѣ въ теченіе нѣсколькихъ послѣднихъ недѣль. Тамъ далеко за полночь свѣтился огонь въ окнахъ. Разъ онъ пытался-было войти, но дверь оказалась запертой. Онъ слышалъ музыку и звуки многихъ голосовъ.
Но тутъ я замѣтилъ Джону Лаксу, что не существуетъ закона, воспрещающаго сборищъ народу, а также поздняго сидѣнья по ночамъ, пѣнія или музыки, хотя, конечно, я надѣялся, что люди сами давно уже перестали желать собираться, позабыли и думать о музыкѣ.
Джонъ Лаксъ продолжалъ разсказъ и сообщилъ, что вспомнилъ про дверь, которая ведетъ въ картинную галлерею изъ сада коллегіи и отъ которой у него хранился ключъ.
Онъ тихонько отворилъ эту дверь и затѣмъ каждую ночь пробирался незамѣтно въ картинную галлерею и оттуда въ раскрытую дверь наблюдалъ за тѣмъ, что происходило въ музеѣ. Онъ нашелъ укромное мѣстечко у самой двери, за группой статуй, гдѣ, притаившись, могъ все видѣть и слышать.