Д-ръ Линистеръ по обыкновенію былъ грустенъ и разсѣянъ за ужиномъ. Онъ ничего не сказалъ про свои намѣренія. Что касается меня, то я озиралъ столовую, стараясь замѣтить членовъ, принадлежащихъ къ опасной компаніи по ихъ неестественной оживленности. Но никого не замѣтилъ, кромѣ дѣвочки Христи, оживленіе которой естественно можно было приписать молодости. Правда, лицо Джона Лакса, въ то время какъ онъ видѣлъ на самомъ концѣ нашего стола, выражало также худо скрываемую радость и оживленіе, очень интересныя для наблюденія тѣмъ, кто зналъ истинный смыслъ этихъ чувствъ. Бѣдный Джонъ Лаксъ! Никогда не найти намъ другаго такого ревностнаго и преданнаго слуги!
Я подождалъ до половины девятаго, затѣмъ вышелъ изъ зданія.
Ночь была темная и теплая. Луна не показывалась на небѣ, которое было покрыто облаками; въ воздухѣ было душно и время отъ времени доносились отдаленные раскаты грома.
Я осторожно и безшумно пробрался черезъ темный садъ ко входу въ картинную галлерею, который вѣрный Джонъ Лаксъ отперъ для меня. Со всевозможными предосторожностями прокрался я въ галлерею. Она была пуста, но въ концѣ находилась раскрытая дверь въ музей, и черезъ нее врывалась узкая полоса свѣта на средину галлереи. Я пробирался около темной стѣнки и дошелъ до самой двери. Тутъ я нашелъ группу статуй, о которой говорилъ Джонъ Лаксъ, гдѣ я могъ спрятаться и незримо присутствовать при всемъ, что происходило.
Сознаюсь, что даже донесенія Джона Лакса не подготовили меня къ той сценѣ, какую я увидѣлъ. Въ музеѣ собралось около тридцати или сорока женщинъ и мужчинъ; покой былъ ярко освѣщенъ; въ вазахъ красовались цвѣты; стоялъ музыкальный инструментъ и кто-то сидѣлъ за нимъ и пѣлъ. Когда пѣніе прекратилось, всѣ принялись болтать и смѣяться. Затѣмъ другая особа сѣла за рояль и заиграла, и всѣ завертѣлись парами по комнатѣ, точно вихрь. Что касается ихъ костюмовъ, то я ничего подобнаго не видывалъ. Женщины были одѣты въ шелковыя платья: бѣлыя, розовыя, голубыя, отдѣланныя кружевами; на рукахъ и на шеѣ у нихъ надѣты были ожерелья и браслеты; руки обтянуты длинными бѣлыми перчатками, а волосы убраны цвѣтами. Въ рукахъ онѣ держали вѣера, платья были съ вырѣзными лифами и обнажали шею и плечи и ту часть рукъ, которая не была прикрыта перчатками.
И всѣ онѣ казались возбужденными. То выраженіе спокойствія, которое я такъ долго старался запечатлѣть на ихъ лицахъ, совсѣмъ ушло. Старинное несчастное волненіе, сверкающіе глаза, пылающія щеки и прерывистое дыханіе вернулись къ нимъ. Что было съ ними дѣлать? Что касается мужчинъ, то они были въ черныхъ фракахъ -- всѣ, какъ одинъ человѣкъ! Не понимаю поэтому, почему они протестовали противъ однообразнаго костюма изъ фланели? И ихъ лица также полны были безпокойства и ожиданія. Такъ не похожи были они на тѣхъ женщинъ и мужчинъ, какихъ я видѣлъ сегодня вечеромъ въ общественной столовой, что я никого не могъ узнать, кромѣ дѣвочки Христи и... и... да! среди нихъ находился никто иной, какъ самъ архиврачъ. Онъ смѣялся, болталъ и танцовалъ, какъ и всѣ остальные.
Я отлично могъ видѣть въ растворенную дверь и могъ быть увѣренъ, что меня никто не видитъ. Время отъ времени они приходили парами въ темную галлерею и разговаривали между собой.
Прежде всѣхъ пришла дѣвочка Христи и морякъ Джекъ Карера. Его-то я хорошо узналъ. Они взяли другъ друга за руки и стали цѣловаться и говорить невообразимый вздоръ. Нельзя было повѣрить, чтобы здравомыслящіе люди могли нести такую чепуху.
Но вотъ любопытство мое возрасло до послѣдней степени, потому что въ галлерею пришли никто иные, какъ самъ архиврачъ и съ нимъ та женщина, которую звали Мильдредъ и которую я насилу узналъ, потому что она была переодѣта и сама на себя не похожа. Она, конечно, была красавица; противъ этого никто не споритъ.
-- Гарри,-- говорила она,-- благодарю васъ отъ всего сердца за то, что вы пришли. Теперь у насъ есть надежда.