Джонъ Лаксъ наклонилъ голову. Онъ былъ обычно молчаливый человѣкъ; но теперь сталъ разговорчивъ. Онъ пересталъ точить топоръ, отложилъ его въ сторону и засунулъ руки въ карманы.
-- Когда я вижу этихъ бабъ, одѣтыхъ, какъ куклы... началъ онъ, осклабляясь.
-- Джонъ, этотъ разговоръ напоминаетъ прошлое, когда въ самихъ словахъ не было равенства.
-- Нужды нѣтъ, вы понимаете меня. Господи! Самми Гротъ, мальчишка на побѣгушкахъ на пивоваренномъ заводѣ и я,-- мы оба вѣдь гранили мостовую въ Уайтчепелѣ, но только мнѣ стукнуло уже тридцать пять лѣтъ, а вы еще только-что завели себѣ любезную, чтобы гулять съ ней подъ ручку, по воскресеньямъ. Ну вотъ я и хочу сказать теперь...
Надменность ли д-ра Линистера повліяла на меня, или видъ старинныхъ костюмовъ, или звуки былыхъ рѣчей, но только и я самъ нѣсколько увлекся. Да, я снова почувствовалъ себя Самми Гротомъ, снова увидѣлъ себя на мостовой въ Уайтчепелѣ, снова превратился въ мальчишку-разсыльнаго на большомъ пивномъ заводѣ Майль-Эндъ-Родъ.
-- Продолжайте, Джонъ Лаксъ, снисходительно сказалъ я. Оживите кое-что изъ прошлаго. Я позволяю вамъ это. Но когда вернетесь къ настоящему, не забывайте о почтеніи, какое вы обязаны оказывать суффрагану.
-- Вѣрно, вѣрно! Ну такъ вотъ что я хотѣлъ сказать. Когда я вижу этихъ молодцовъ и этихъ бабъ, разодѣтыхъ попрежнему и со всѣмъ ихъ прежнимъ чванствомъ и ломаньемъ -- чортъ бы ихъ побралъ!-- то во мнѣ просыпаются всѣ прежнія чувства, и мнѣ кажется опять, что я на митингѣ въ Уайтчепелѣ и вопрошаю своихъ сосѣдей: долго-ли намѣрены они киснуть и быть рабами. И память возвращается ко мнѣ и я вспоминаю -- ахъ! такъ ясно, точно это было вчера -- большую рѣчь, сказанную мною имъ разъ поутру на счетъ французской революціи: -- ребята! говорилъ я, устроимъ свою собственную революцію и утремъ носъ всѣмъ этимъ королямъ, королевамъ, герцогамъ, да маркизамъ... Кто изъ народа смѣялся, а другіе ушли. Тяжелый на подъемъ народъ были уайтчепельцы, скажу я вамъ. Съ мѣста ихъ не сдвинуть бывало. Послушать -- послушаютъ и прочь пойдутъ. Сколько имъ ни долби, все, бывало, толку нѣтъ. Разъ вечеромъ, помню, я пришелъ на митингъ чуть-чуть навеселѣ, и мы повздорили. Началась свалка, и въ ходъ пошли кулаки, но, прежде чѣмъ насъ разогнали, я высказалъ въ всеуслышаніе и безъ обиняковъ, что когда дѣло придетъ къ тому, чтобы рубить ихъ, то я предлагаю свои услуги... и съ радостью, прибавилъ я. Ну вотъ, Самми Гротъ, вы были въ этой толпѣ... можетъ быть, вы позабыли. Но я о лично васъ помню. Вы стояли и смѣялись, когда я заговорилъ. Вы забыли, Самми. Подумайте, дѣло было славнымъ лѣтнимъ вечеромъ; вы въ церковь не пошли. Вѣдь вы не очень чтобы усердно ходили въ церковь, Самми Гротъ?
-- Я никогда туда не ходилъ. Но продолжайте, Джонъ Лаксъ. Припомните о прошломъ все, что можете. Я ничего не скажу, чтобы не смутить вашего честнаго рвенія.
-- Вѣрно, вѣрно! Ну вотъ мнѣ не пришлось рубить головы. Когда рѣшено было убить всѣхъ старыхъ людей, ваша милость пожелали сдѣлать это научнымъ способомъ, и при этомъ убили столько же рабочаго люда, сколько и благородныхъ людей, а это ужь такая жалость, что и сказать нельзя. Ну вотъ что я хотѣлъ сказать. Мы вернулись къ старымъ временамъ, и совсѣмъ неожиданно. И такъ какъ представляется такой случай, который, пожалуй, и не повторится, то покажемъ имъ, каково жилось въ старыя времена и какъ тогда казнили. Покажемъ имъ, суффраганъ, и позвольте мнѣ быть палачемъ. Я справлюсь чистенько съ этимъ дѣломъ, повѣрьте. Во мнѣ проснулся прежній духъ... и прежняя сила! Подумать только, что наступило время, когда я могу отрубить голову франту... и что этотъ франтъ самъ архиврачъ. Чортъ бы его побралъ! Онъ на всѣхъ глядитъ такъ, какъ еслибы всѣ были только грязь, которую онъ топчетъ ногами.
-- Я не знаю, кротко отвѣтилъ я ему, каково будетъ рѣшеніе суда. Но, Джонъ Лаксъ, продолжайте точить топоръ. Я не стану охлаждать ваше честное усердіе. Ваша сила, говорите вы, поспоритъ съ вашимъ духомъ? Вы не дрогнете въ послѣднюю минуту? Что жъ! значитъ у насъ еще есть честные люди!