Въ толпѣ, собравшейся посмотрѣть на пріѣздъ Карташовыхъ, находилась и Поля; она никогда еще не видала господъ, такъ какъ въ окрестностяхъ Сосновки не было помѣщиковъ, а въ уѣздный городъ она не ходила, и любопытство ея было сильно возбуждено этимъ зрѣлищемъ. Она знала о существованіи этихъ людей, условія жизни которыхъ такъ рѣзко отличались отъ ея собственной, только по слухамъ и разнымъ фантастическимъ разсказамъ. Но странное дѣло! ей часто казалось, что она лучше знаетъ ихъ, чѣмъ даже та дѣвушка, которая жила на фабрикѣ и такъ много разсказывала о нихъ. Ей, какъ во снѣ, мерещился мягкій коверъ, на которомъ она сидитъ, окруженная игрушками; бѣлая, пухлая рука, играющая ея волосами, теплая кроватка, куда ее укладываютъ, убаюкивая пѣсенкой, и многое другое; но все это было такъ смутно, что она ничего ясно разобрать не могла, и не знала, во снѣ или на-яву она это видѣла. Другимъ она всегда говорила, какъ мы это видѣли на сѣнокосѣ, что это былъ сонъ, но сама иногда мечтала, что ей вспоминается дѣйствительность. Теперь же Поля вышла на улицу, чтобы самой взглянуть на господъ, и съ минуты появленія тарантасовъ жадно впилась глазами въ сидящихъ въ нихъ людей, и стояла, какъ вкопаная, на одномъ мѣстѣ, пока они всѣ не вошли въ домъ, и ямщики не отъѣхали на задній дворъ, гдѣ принялись распрягать лошадей. Ей хотѣлось поближе разсмотрѣть и лица ихъ, и платья, и ни одного слова изъ Катинаго разговора съ матерью не пропустила она.
Дома ожидала ее брань. Матрена сидѣла за прялкою и сильно напустилась на нее. "Гдѣ ты по сю пору шляешься!?" закричала она. "Жать да грести силъ не хватаетъ, такъ по крайности сидѣла бы да пряла, а то Богъ вѣсть куда пропала."
"Я только на господъ поглядѣла," сказала робкимъ голосомъ Поля.
"Чего тебѣ глядѣть? Мы и сами выходили, маленько постояли, да шабашъ; а ты ушла -- и слѣдъ простылъ."
Поля стала прясть, но должно быть наканунѣ простудилась, когда ходила по дождю въ лѣсъ за грибами, и также была взволнована только-что видѣннымъ пріѣздомъ господъ, потому что вдругъ почувствовала себя очень дурно; у нея сильно заболѣла голова, и стало двоиться въ глазахъ.
"Не могу, матушка, прясть," сказала она наконецъ, напрасно попытавшись осилить себя; "больно нехорошо мнѣ; маненько прилягу." И легла Поля на лавку, а подъ голову положила кафтанъ Ѳедота.
"У насъ завсегда такъ," ворчала Матрена; "какъ бѣгать, на господъ глазѣть, такъ, небось здорова, а какъ дѣло дѣлать, то непремѣнно что нибудь заболитъ. Вотъ послалъ намъ Господь обузу, правду сказать!"
А Поля между тѣмъ, лежа на жесткой лавкѣ, со старымъ кафтаномъ вмѣсто подушки подъ головой, думала о маленькой барышнѣ, мелькомъ проскользнувшей передъ ея глазами, въ новомъ, розовенькомъ платьицѣ и круглой соломенной шляпкѣ, и о томъ, какъ она сказала матери, что въ деревнѣ такъ хорошо. "Можетъ быть имъ и хорошо въ ихъ хоромахъ," размышляла Поля; "тамъ, чай, комнатъ много; и когда, эта барышня захвораетъ, то ее положатъ въ постель, а не на жесткую лавку, и будутъ ласкать, а не бранить, и..."
Въ эту минуту кто-то постучалъ въ окно, и раздался тоненькій голосокъ: "здѣсь живетъ староста Ѳедотъ?"
Поля быстро вскочила съ лавки, Матрена отворила окно и, увидѣвъ передъ собою Катю, отвѣчала: "здѣсь, барышня, здѣсь. Что вамъ угодно?"