Подойдя къ своей собственной избѣ, онъ нетерпѣливо застучалъ въ окно. "Ужь мнѣ эти бабы," ворчалъ онъ про-себя, "двадцать разъ имъ скажи, да и то не слушаются. Матрена, Арина, Поля, что вы оглохли што-ль!" закричалъ онъ, "я, кажись, шутокъ не люблю; работать ступайте."
Въ отвѣтъ на сердитый зовъ его, показалась изъ избы женщина, которой съ перваго взгляда можно было дать лѣтъ пятьдесятъ, хотя на самомъ дѣлѣ ей не стукнуло еще тридцати пяти: такъ трудовая крестьянская жизнь рано старитъ людей; на ней былъ синій, холщевой сарафанъ и темный платокъ на головѣ, закрывавшій половину лба; въ заспанныхъ глазахъ замѣтенъ былъ испугъ и неудовольствіе. Это была Матрена, жена Ѳедота.
"Что ты раскричался, право," сказала она мужу, "самъ знаешь, развѣ Полю скоро дозовешься; ей бы только на печи лежать."
"Ну ладно, ладно," возразилъ Ѳедотъ; "нечего много разговаривать, сейчасъ дождикъ пойдетъ. Гдѣ же дѣвки?".
"А вотъ онѣ," отвѣчала Матрена, указывая на двухъ дѣвушекъ, выходящихъ изъ избы съ граблями въ рукахъ. Старшей изъ нихъ было лѣтъ шестнадцать, и круглое, добродушное лицо ея со свѣтлыми, не то голубыми, не то сѣрыми глазами, нѣсколько приплюснутый носъ и толстыя, красныя губы, вмѣстѣ съ широкими плечами и полнотою представляло обыкновенный типъ великороссійской крестьянки; шла она, переваливаясь съ боку на бокъ и лѣниво ступая впередъ. Вторая имѣла видъ еще совсѣмъ маленькой дѣвочки, хотя ей минуло уже четырнадцать лѣтъ; она была крайне худощава, вслѣдствіе чего руки и ноги ея казались несоотвѣтственно длинны; на вытянутой шейкѣ сидѣла крошечная головка съ черными, курчавыми волосами, локоны которыхъ безпрерывно выбивались изъ связывавшей ихъ ленточки; каріе глаза, окаймленные густыми и правильно очерченными бровями, прямой тонкій носикъ и маленькій ротикъ, въ соединеніи съ прозрачною блѣдностью и красивымъ оваломъ личика, придавали всей ея фигурѣ особый видъ, рѣзко отличавшій ее отъ другихъ крестьянскихъ дѣвочекъ, и всего болѣе поражало въ ней отсутствіе загара и необыкновенная бѣлизна ея маленькихъ, прекрасныхъ ручекъ.
Это были дочери Ѳедота, Арина и Поля, та самая Поля, на которую только что жаловалась Матрена.
"Экая ты негодная дѣвчонка!" крикнулъ на Полю Ѳедотъ, и погрозилъ ей кулакомъ; сберегись у меня, а то я тебѣ ужо задамъ."
Сопутствуемыя этими словами, бабы быстро направились къ сѣнокосу, а Ѳедотъ пошелъ торопить мужиковъ, закладывавшихъ лошадей въ телѣги. Поля молча слѣдовала за матерью и сестрою, уныло понуривъ голову. Съ тѣхъ поръ, какъ она помнила себя, только и слышала она, что брань и попреки и успѣла привыкнуть къ нимъ. Она сама сознавала, что не можетъ равняться ни силою, ни ловкостью съ другими дѣвочками ея лѣтъ, и что работа какъ-то не спорится у нея. Жнетъ ли она, сѣно ли убираетъ, копаетъ ли гряды, или пойдетъ по ягоды, непремѣнно отъ другихъ отстанетъ, и все выйдетъ у нея не ладно, и какъ она ни старайся -- отъ этого больше толку нѣтъ. Очень уже она слаба, и руки такія маленькія, все имъ тяжело, и все дѣлаютъ онѣ не ловко. За то уже и достается ей, бѣдненькой, и не мало жесткихъ словъ и побоевъ сыплются на ея худенькія плечи и бѣленькія ручки. Въ деревнѣ, посреди тяжелой, неустанной работы, цѣнится прежде всего физическая сила и ловкость, и слабымъ приходится терпѣть много горькихъ укоровъ и насмѣшекъ.
"Глядь-ка!" крикнула Арина другимъ дѣвкамъ, "какъ наша Поля-то работаетъ, за двухъ должно быть; любо, смотрѣть, безъ нея бы пропали."
"Вѣстимо пропали," съ громкимъ смѣхомъ отвѣчали другія; е вишь какую работницу вамъ Богъ послалъ; молебенъ безпремѣнно надоть за нее отслужить, Господа поблагодарить! "