Тщетно Димитрій Борецкій, окруженный горстью преданныхъ удальцовъ, въ числѣ которыхъ находились Ананій и Самойло, разъѣзжалъ по стану своему, уговаривая ссорившихся дружно стать за общее дѣло -- ничего не помогало!
Пока такъ препирались новгородцы, московское войско подошло къ берегу Шелони. Крикнувъ свой боевой кличъ: "Москва"!.. оно кинулось въ воду и переплыло рѣку.
Пріосанились тогда новгородцы, выстроились въ ряды и въ свою очередь крикнули:
-- За Св. Софію и вольность нашу!
Сошлись враги на одномъ берегу, завязалась между ними горячая сѣча. Стали одолѣвать Москву мужики-вѣчники и уже совсѣмъ оттѣснили враговъ къ Шелони обратно... Какъ вдругъ въ тылу новгородцевъ раздался еще одинъ боевой гортанный кличъ... Это появились татары, союзники Ивана Васильевича, которые ночью переплыли Шелонь, обошли кругомъ враговъ и теперь летѣли на нихъ сзади.
Дикій ужасъ объялъ новгородское войско. Всѣ бросились бѣжать, кто куда попало.
Тщетно Дмитрій со своимъ полкомъ бросился бѣглецамъ на перерѣзъ, пытаясь помѣшать безпорядочному бѣгству, тщетно уговаривалъ онъ людей своихъ, молилъ ихъ, грозилъ, ничего не помогало.
Москвичи воспользовались сумятицей и начали убивать кого попало. Брали въ плѣнъ только знатныхъ людей... въ число ихъ попалъ и Самойло, который былъ схваченъ вмѣстѣ съ Дмитріемъ Борецкимъ.
А Жироха бѣжалъ вмѣстѣ съ другими, повинуясь непреоборимому чувству ужаса, который охватилъ войско новгородское послѣ внезапнаго появленія татаръ.
Иной человѣкъ и радъ бы былъ остаться въ нолѣ, не измѣнять общему дѣлу свободы; но его несъ конь, взбѣсившійся отъ ужаса... а человѣкъ и не зналъ, какъ повернуть коня, какъ удержать его,-- все былъ народъ непривычный къ бою; кто взятъ отъ кожевеннаго чана, кто отъ горшечной печи. Отродясь не сидѣли они на лошади, смерти ратной не видали, пороху не нюхали, треску оружія не слыхали.