III.
-- Проснись, царевна!
Пустынникъ ласково помогъ ей приподняться со дна маленькой лодки...
Что это? Развѣ это пробужденіе? Но Кизметь вѣдь не спить. Итакъ, невозможное совершается, превращается въ живое? Она много слыхала сказокъ, да и сама любила разсказывать ихъ дѣтямъ дорогой родины; но развѣ природа для того оживила эти фантастическія грёзы, чтобъ оковать ихъ ледяною корой, чтобы погрузить ихъ въ вѣчное безмолвіе?...
Неподвижно и угрюмо лежатъ суша и море въ объятіяхъ другъ друга. Невѣдомая сила оковала ихъ и поставила сторожами бѣлыя скалы; но, грозная, хотѣла украсить безмолвную неволю: она возвысила дивныя горы широкими мраморными ступенями, изогнула ихъ амфитеатромъ, унесла вверхъ тонкими стройными башнями, увѣнчала вершины ихъ необычайнымъ сіяніемъ... На это не солнце...
Кизметь глянула на небо: оно дышало, оно содрогалось отъ холоднаго блеска. Это и не звѣзды, которыя здѣсь почти безъ сіянія. Что-то неземное, ослѣпительно-мертвое пламенѣло въ вышинѣ, опускаясь на землю неправильнымъ полукругомъ. На вдругъ то вспыхивалъ повсюду живой огонь, переливаясь эѳирными зелеными струями, то, темнѣя, подымалъ онъ всю дугу вверхъ отъ земли на небо и тамъ прозрачными серебристыми нитями пронизывалъ свинцово-багровыя звѣзды. Острыя ледяныя вершины сверкали при этомъ разнообразными волшебными цвѣтами. Здѣсь все безумно-смѣло и строго-сурово; здѣсь красоту поглощало величіе; здѣсь годы влекутъ за собою меньше перемѣнъ, чѣмъ у другихъ тысячелѣтія...
Долго стояла Кизметь, не говоря ни слова, съ какой-то радостною печалью въ сердцѣ. Ей чудились въ воздухѣ гармоническіе звуки; ей казалось, что это все застывшая музыка, и ей страстно хотѣлось разбудить ее...
-- Но гдѣ же человѣкъ?-- вдругъ спросила она.
-- Ты увидишь его.
И Кизметь увидала человѣка, котораго сначала приняла за звѣря, и звѣря, который совершенно походилъ на человѣка; она не могла бы отличить ихъ другъ отъ друга, еслибы всѣ живущіе на этомъ бѣломъ саванѣ не бѣгали послѣдняго.