-- Несчастный!-- вскричала принцесса.-- Онъ всегда такой грязный? Всегда звѣриная шкура покрываетъ его убогое тѣло?
-- Да,-- отвѣтилъ старикъ.-- Здѣсь вѣка проходятъ мимо и ничего не кинутъ на холодную землю. Великій Богъ оковалъ и забылъ ее; онъ даже не посылаетъ провѣдать солнце, что творится въ этой пустынѣ.
-- Онъ не видалъ никогда свѣтлаго солнца?!-- вскричала въ ужасѣ принцесса.-- Несчастный, видалъ ли ты когда-либо высокія, въ небо уходящія, пальмы и кипарисы!? Вѣдь есть горы, покрытыя вѣчной, неумирающею зеленью, и только вверху алмазный вѣнецъ покрываетъ ихъ царственную вершину... О, хотѣла бы я оживить твои бѣлыя горы и по ихъ мертвому тѣлу раскинуть пеструю сѣть пахучихъ цвѣтовъ! Какъ разорвать и низринуть сѣрыя тучи, чтобъ изъ нихъ потекли говорливыя рѣки, а небо завѣсить голубымъ покрываломъ, гдѣ неустанно скользило бы пылающее солнце?... Только тогда ты сможешь понять, что небо необъятно, только тогда, когда жаркій лучъ солнца коснется тебя, ты заплачешь и скажешь: "я счастливъ!"
-- Остановись, неразумная!-- грустно сказалъ пустынникъ.-- Спроси его сначала, нужно ли ему солнце... Почемъ ты знаешь, что онъ несчастенъ?
-- Скажи, ты счастливъ бѣлый человѣкъ бѣлаго міра?-- смущенно спросила Кизметь.-- Видишь, отецъ, онъ молчитъ, несчастный,-- гдѣ ему знать подобное слово.
-- Дитя, дитя, вѣдь у него есть для этого свои слова, а не чужія! Дитя, они не вынесли бы зноя нашего южнаго солнца, ты погубила бы ихъ, увлекшись призрачнымъ желаніемъ; но боги мудры,-- они никогда не вознаграждаютъ неразумное.
-- Ты правъ,-- прошептала Кизметь.-- Да, ты правъ... Пойдемъ дальше.
-- Никогда не осуждай природы,-- она во всѣхъ видахъ любитъ человѣка; но когда ты содрогнешься отъ людскихъ дѣяній, когда при видѣ ихъ тебя охватитъ ужасъ,-- преодолѣй его и полюби этихъ беззаконныхъ грѣшниковъ, полюби и останься съ ними...
-- Я останусь при нихъ,-- все такъ же тихо шептала принцесса.-- Отецъ, уведи меня отсюда скорѣе!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .