Здѣсь, о мой читатель! позвольте мнѣ небольшое отступленіе отъ моего разсказа.
Именемъ всего для васъ священнаго заклинаю васъ, если вы будете въ Италіи, никогда не прибѣгайте къ услугамъ чичероне, къ хозяевамъ продажныхъ картинныхъ галерей, а въ-особенности къ сервиторе ди піацца (лон-лакеевъ): всѣ эти синьйоры дотого наивно и увлекательно говорятъ съ вами, показывая вамъ итальянскія сарі d'opera, что вы готовы побожиться, что они честнѣйшіе люди и не въ-состояніи васъ надуть. Вы удивляетесь ихъ глубокимъ археологическимъ и историческимъ познаніямъ, ихъ многостороннимъ и оригинальнымъ взглядамъ на художественныя произведенія и спрашиваете себя: откуда всѣ эти господа, особенно этотъ простой сервиторе ди піацца, успѣли набраться такихъ громадныхъ свѣдѣній? И вамъ становится совѣстно, что этотъ великій, но неизвѣстный всему міру ученый сидитъ у васъ на козлахъ рядомъ съ вашимъ веттурино, или, съ озабоченнымъ видомъ, который вы натурально приписываете его головоломнымъ занятіямъ, прислуживаетъ вамъ за общимъ столомъ и подаетъ вамъ блюдо стофатты.
Сказать ли вамъ, откуда ученый синьйоръ черпаетъ всю эту бездну художественныхъ свѣдѣній?
Просто, изъ своей итальянской головы, богатой на выдумки.
Разъ, во Флоренціи, я бродилъ по церкви Санта Кроче, которая по справедливости называется Этрурскимъ Пантеономъ. Проходя между гробницъ Данте, Микель-Анджело, Маккіавеля, Галилея, я вдругъ неожиданно услышалъ нѣсколько словъ, сказанныхъ на нарѣчіи, извѣстномъ подъ именемъ "смѣшенія Французскаго съ нижегородскимъ".
-- Lidie! говорила, немного пришепетывая, пожилая дама, въ свѣжей Флорентійской соломенной шляпкѣ: -- Lidie, гдѣ же тутъ картина Мишель-Анжа?
Даму велъ подъ-руку мужчина солидныхъ лѣтъ и плотнаго свойства: онъ былъ также съ Флорентійской соломенной шляпой въ рукѣ. Казалось, впрочемъ, онъ, не обращалъ особеннаго вниманія на окружавшіе его памятники великихъ людей и на картины извѣстныхъ мастеровъ, развѣшанныя по стѣнамъ этой величественной церкви, а смотрѣлъ вокругъ себя странными глазами, какъ-будто его только-что разбудили, семенилъ ногами, но мало подавался впередъ, какъ-будто стараясь догнать свое брюшко. Онъ часто зѣвалъ, закрывая ротъ рукою, и тяжело дышалъ, словомъ сказать: находился въ положеніи человѣка, который плотно позавтракалъ и которому сильно хочется всхрапнуть.
За этою четою слѣдовала, порхая и безпрестанно останавливаясь для внесенія какихъ-то замѣтокъ въ свой альбомъ, мадмоазель Лиди, также въ большой соломенной шляпкѣ, изъ-подъ которой огромные шелковистые русые локоны падали до широкаго голубаго кушака, обхватывавшаго талію русской барышни. Барышня была недурна собой и была бы еще лучше, еслибъ менѣе походила на англичанку, то-есть еслибъ русый цвѣтъ ея черезчуръ-длинныхъ локоновъ не сбивался отчасти на рыжій, а перетянутый въ рюмочку станъ не уродовалъ ея походки.
М. Лиди, вписывая свои замѣтки въ альбомъ, неумолимо разспрашивала о всемъ, что было передъ нею, давно мнѣ извѣстнаго сервиторе ди піацца гостинницы Italia, котораго, за его безстыдную привычку, не краснѣя, приписывать дюжинныя картины извѣстнѣйшимъ мастерамъ, прозвали: battezzatore, то-есть крестнымъ отцомъ.
Онъ былъ въ черномъ Фракѣ, въ бѣломъ жилетѣ, въ бѣломъ галстухѣ, бѣлыхъ перчаткахъ и съ перваго взгляда легко можно было принять его за одного изъ тѣхъ стариковъ-антикваріевъ и любителей древностей, которыхъ вы такъ часто встрѣчаете въ Италіи.