-- Эх! знай я, что ты такая богатая, сказал мой друг, усатый сосед -- я бы тебя давно за себя за муж взял.
-- А я бы так и пошла за тебя, за старого греховодника! отвечала няня. Это все я накупила.... только не скажу, за чем, -- после узнаете.
Няня отправилась к себе, сама уложила покупки в сундук и заперла его тяжелым замком, хотя очень хорошо знала, что у нас в доме никогда ничего не пропадало.
На другой день, чем свет, в светелке началась кутерьма: кружевные подушки выносились в девичью, а бутыли с наливкой и банки с вареньем в кладовые; у окна устроивались пяльцы; на большем столе в порядке раскладывались вчерашние покупки, и няня, вооруженная сжимавшими кончик ее носа очками, аршином и большими ножницами, мерила, кроила, прилаживала и проч. Окончив все, что ей было нужно, она послала за нашим ружным священником и попросила его отслужить молебен с водосвятием.
-- А что это вы, Ульяна Федоровна, какую работу затеваете? спросил священник, -- Работу Богу угодную и душеспасительную, отец Иван! отвечала няня; -- даст Господь, сподобит исповедаться, все вам, батюшка, открою на духу,
Когда отслужили молебен и священник окропил светелку святой водой, няня заперлась в ней одна до самого вечера, и никто не знал, чтС она там делала; хотя сенные девушки и подходили на цыпочках к дверям, чтобы посмотреть в замочную скважину, но догадливая старушка забила ее от себя дощечкою.
Вечером она отворила дверь, и когда вошли к ней, то в светелке ничего не увидали особенного, кроме запертого сундука и накрытых чистой простыней и тщательно увязанных пялец.
Няня, не кушавшая ничего во весь день, спросила себе чаю с булкой, послала за Тимофеем конторщиком и попросила его прочитать ей житие Святого Василия Нового. Конторщик Тимофей возразил было, что Св. Василий Новый празднуется в Марте, а что теперь Январь, но няня отвечала ему: "уж это мое дело". На другой день та же история: та же таинственная работа днем, тот же чай с булкой вечером и чтение жития того же Святого; только по воскресным дням няня, заперев светелку на ключ и положив его в карман, ходила к обедне. Так прошел месяц. Старушка худела с каждым днем, но добрый, веселый и беззаботный нрав ее ни на волос не изменялся. Настала весна, но, не смотря на теплые дни, няня не решалась выставить в светелке окон, боясь, чтобы кто-нибудь не влез к окну и не подсмотрел, чтС она делает. Вот раз, как теперь помню это, накануне Вознесения, я сижу у отца в кабинете за грифельной доской, вдруг вбегает запыхавшись девушка, которая ходила за няней, и говорит прерывающимся от скорой ходьбы голосом: -- Павел Матвеич! Ульяна Федоровна приказала вас со всем семейством просить к себе.
-- Больна? спросил испуганный отец.
-- Кажись, ничего, а лежат в постеле, сей час изволили исповедаться и причащаться.