Входим в светелку; няня, повязанная белым шелковым платком, в белой кофте, лежит на кровати, покрытая белой простыней, а у изголовья стоит отец Иван, не успевший еще снять епитрахиль; у образов зажжена лампада, а на большом столе, накрытом скатертью, видим, лежат в порядке церковные воздухи.
-- Вот чем я занималась в заперти, сказала няня, указывая на стол, с моими слепыми глазами моими дряхлыми руками вышила двадцать воздухов. Потрудитесь, Павел Матвеевич, разослать их в двадцать церквей.
Мы начали рассматривать воздухи; они были великолепны и работаны с таким вкусом, какого мы в старушке и не подозревали.
-- За чем же именно 20 воздухов вышила ты, няня? спросил я ее, или сил более не хватило?
-- Глупенький ты этакой, сказала она с улыбкой, -- а сколько считается мытарств?
Я этого слова и не слыхивал и вопросительно взглянул на отца, а он на священника.
-- 20, отвечал отец Иван.
-- Ну, вот видишь ли! 20 мытарств и 20 воздухов, сказала няня и опять улыбнулась.
-- Как ты себя чувствуешь, Ульяна Федоровна? спросил ее мой отец, желая переменить разговор.
-- Ничего, отвечала няня.