Предо мной лежал ловко и бойко писанный пастелью портрет человека лет сорока, в костюме Арлекина; в руках у него была черная полу-маска и деревянный меч; красный плащ наброшен на плечо. Физиономия его была замечательна: большие, черные, выразительные глаза, римский нос, красноречивые уста -- все лице улыбалось.
-- Кто это такой? и кто писал этот портрет? спросил я с участием, которого не мог скрыть.
-- Писал его старик Камучини, мой старый друг, -- а кто это такой? так я вам скажу: великий человек, великий, в полном смысле слова, и, увы! последний в своем роде!
"Это, синьор мио Витторио Мартини, актер и маэстро, написавший оперу "Мео-Патакка", а без его музыки и без гравюр Пинелли, это интересное лице не было бы так народно. Он писал также музыку и для арлекинад, в которых сам играл главные роли. И как играл! и чтС за музыка!
"Либретто же для его музыки, по большой части, сочинял ваш покорнейший....
Он поклонился -- и поднес мне табакерку, -- я готов был обнять его, не только что понюхать его табаку, от которого ужасно несло корицей.
Вкус у нас портится с каждым днем! говорил аббат вздыхая смотря на портрет Мартини; старые итальянские комедия исчезли совершенно с наших театров, которые наводняются переводами дюжинных французских пьес! Народность наша пропадает, старик Гольдони забыт!
"Вы были в театре Метастазио и верно любовались на занавес который писал наш даровитый художник N. Помните, на нем изображен Кориoлан, поднимающий свою мать, бросившуюся пред ним на колени. Занавес, как видите, писан в патриотическом вкусе, и обещает патриотические представления? Как бы не так; все дают Скриба, да Мельвиля, да чорт знает кого как будто у нас нет и не было своих драматических писателей! Ох, уж этот мне занавес! надувает только публику -- я на него смотреть не могу хладнокровно.
"Ах! не так было в мое время! тогда уважали народную комедию, и великие наши маэстры не гнушались писать музыку для арлекинад. Сам Порпоро, Рамо, Сонинези и друзья мои Мартини и Фиораванти прославили себя в этом роде, и творения их навсегда останутся образцовыми.
Я молчал, боясь проронить малейшее его слово, а он расходился, вынул из ящика, стоявшего у него под кроватью, итальянскую шестиструнную гитару, и, настроив ее на скорую руку, принялся, несколько дрожащим от старости, но еще верным и приятным голосом, распевать мне мотивы своих любимых маэстров.