Кончилось тем, что я, прожив в Рим три года, так и не видал арлекинады.
За то познакомился с аббатом П*.
"Какое отношение аббат может иметь к арлекинаде?" спросите вы.
А вот увидите.
III.
В первый раз, я увидал аббата на Монте-Пинчио ( Гульбище в Риме.) утром, когда еще почти никого не было гуляющих.
На нем был изношенный длинный сюртук, побелевший по швам, и сидевший на нем как на вешалке, (он, верно, купил готовый в лоскутной лавочке), чернильного цвета шерстяные чулки (а это было летом), заштопанные без зазрения совести, на скорую руку, белыми нитками, и уже разорванные на щиколке; башмаки (что-то среднее между огромными калошами и маленькими лодками) в заплатах; трехугольная шляпа, лоснящаяся от употребления, и не обыкновенной белизны воротнички рубашки.
Впоследствии я узнал, что эти воротнички, увы! -- были из писчей бумаги!
Эта нищета поразила меня тем более, что в Риме аббаты щеголяют на пропалую, и живут себе припеваючи.
Ему, с виду, было около шестидесяти лет. Он шел бодро, но часто останавливался, чтобы, положив под мышку камышевую трость, вынуть из кармана табакерку из карельской березы -- и начинить свой нос табаком. Я говорю: начинить, потому что другого выражения приискать не могу для способа, который он употреблял, чтобы вместить в свой римский нос такую огромную щепоть табаку, которая бы достала на дюжину обыкновенных носов. После этой операции, он продолжал свою прогулку, мурлыча что-то себе под нос, и шевеля губами, как будто он что-то жевал.