-- А вы одни тут живете? спросил Илья Василич, отогревая у горячей печки окоченевшие пальцы.
-- Одни, родимый! стариков давно Бог прибрал, а нам Господь не давал детей, в первый раз тяжела. Да соловья баснями не кормят, прибавил хозяин, здоровый и веселый мужик. Чай, с дорожки проголодались, не хотите ли щец горячих? только не взыщите: сам состряпал, а ведь это дело бабье.
И за горячими щами отогрелся старик; а родильница все охала, все стонала и вдруг принялась выть.
-- Ох! родные мои! кричала она, - подходит мой последний час! ох! за бабушкой бы за Акулиной.
-- А далеко? спросил Илья Василич, вставая из-за стола и крестясь на образа.
-- Рукой подать, по ту сторону речки, отвечал хозяин.
-- Так я мигом за ней скатаю, сказал Илья Василич, кстати лошадку я еще не отпрягал, а ты оставайся с хозяйкой.
-- Спасибо, родимый! спасибо! да на лошадке-то не споро тебе ехать будет: надо с версту объезжать, того и гляди опять с дороги собьешься, а ты лучше ступай пешком, да захвати с собой салазки, что в сенцах стоят, да на них бабушку-то и вези сюда, я ее и вчера так возил; а пешком она не дойдет, ведь она у нас старая, престарая: лет за сто будет.
Хозяин проводил за ворота Илью Василича с салазками; смотрят: метели как не бывало, на небе звезды и светло, и тихо.
Избушка стояла на самом краю берега небольшой реки, а за ней чернелась другая избушка. Вот и Акулинина изба, сказал, указывая на нее, хозяин-только, родимый, иди, да оглядывайся: в речке прорубей и родников много.