-- Ну, один год куда ни шел! сказал добрый судья, да мы напишем от себя губернатору и председателю уголовной палаты, я ведь с ними служил во время Сно, и мы постараемся убавить ла портьон де медecин. (Так он наказывал наказание.) А пока я отдам старика к вам, Павел Матвеевич, на поруки, не в острог же его сажать.
-- В острог, батюшка Павел Ефимович, в острог, с каторжниками! возразил Илья Василич, -- там мне, убийце, подобает сидеть.
-- Какой ты убийца, старый ты хрен? сказал ему, улыбнувшись, судья, -- пойми ты меня; ведь ты и не думал топить старуху? ведь она сама попала в прорубь?
-- Не сама, батюшка: без меня окаянного, без моей оплошности она и теперь бы жила.
И сколько отец мой и судья ни упрашивали, сколько ни уговаривали старика, он поставил на своем, и его отвели в острог.
Павел Ефимович немедленно занялся решением дела; собственное признание Ильи Василича делало всякое следствие лишним, и на другой же день отправился в губернский город Р. нарочный с бумагами и письмами судьи к губернатору и председателю. А пока, каждый день добрейший Павел Ефимович посылал старику с своего стола подачку, но он не принимал ее и ел вместе с товарищами своего заключения. Недели через две из Р. пришло окончательное решение дела: во внимание собственного признания, чистосердечного раскаяния и, до невольного преступления, честной и безукоризненной жизни, Илью Васильевича, вместо года, отдать на покаяние в монастырь только на полгода.
Илья Василич вышел из острога и прямо поступил на искус в Спасский монастырь, чтС в нашем уездном городе. Тут старик усердно молился Богу, постился, по собственному желанию исполнял все труднейшие работы и ни разу не выходил за монастырские ворота. Когда миновало время искуса, он удостоился причаститься Святых Таин и тот час после обедни пришел к нам и принес просвиру, вынутую за мое здравие, а мы все бросились к нему на встречу и начали обнимать его.
На Илье Василиче, вместо серой ливреи, в которой я привык его видеть с тех пор, как себя помнил, была длинная, перетянутая ремнями, черная ряса, на голове послушничья шапка, а седые, как лунь, волосы его отросли до плеч.
Войдя в залу и помолясь на висевшую в углу святую раковину, которую принес нам из Вифлеема благочестивый паломник, Илья Василич сказал моему отцу, и голос его дрожал; видно было, что старый слуга сдерживал слезы:
-- Павел Матвеевич! я к вам с просьбою.