Когда узнавали, что какой-нибудь собрат их должен прибыть в Рим, то художники выходили к нему навстречу за Понте-Моло, брали из рук его страннический посох и уводили в тратторию, где на общий счет и праздновали приход его.
Тут, подкрепив свои силы, новоприбывший художник должен был отвечать на вопросы об искусстве, нарисовать что-нибудь, одним словом -- доказать, что он малый, достойный вполне быть принятым в почтенное сословие художников. Все пили за его здоровье и, по окончании пира, провожали его с почетом и песнями через Понте-Моло в вечный град.
В описываемую мною эпоху общество считало не менее пятидесяти членов. Так как некоторый беспорядок почти неизбежен при всяком большом стечении людей, как бы они образованы ни были, то общество издало свои законы и из среды своей избрало президента и трибунов, обязанных радеть о правах и порядке общества.
На другой день, около Ave Maria (полчаса до заката солнца), общество понтемолистов собралось в огромной зале траттории дель-Фиано, что на Монте-Читторио. Залу освещала дюжина медных лучерн, поставленных на громадный дубовый столь, имевший форму подковы; а за столом, в живописных костюмах того века, сидели художники.
Председателем пира, на этот раз, был Николай Пуссен. Он сидел на почетном месте в высоких креслах; цепь из байоков, отличие его высокого звания, блестела на его черном полукафтане. Пуссену было тогда не более тридцати, а волосы его уже начинали седеть; длинные и зачесанные назад, они придавали что-то львиное лицу его, выразительному и задумчивому.
По обеим сторонам президента, в черных фламандских полукафтаньях, в богатых кружевах, с усами и эспаньолками, сидели два старика с веселым и умным выражением в лицах. Один из них был вчерашний знакомец наш Пёленбург, другой Пауло Бриль, оба, уже и тогда известные пейзажисты.
Против президента поместились два художника, замечательные по своей противоположности. Один, лет пятидесяти, одетый как тогда в Риме одевались все, принадлежащие к духовному званию: черная ряса, широкий раба, суконный плащ, и все это было уже порядком поистаскано; по обыкновению того времени, старый художник носил усы; лицо его было грустно. Это был Цампиэри, по прозванию Доминикино.
Сосед его был в полном развитии жизни и сил (ему не было и тридцати лет); сложенный молодцем, с открытым и беззаботным лицом, он не носил эспаньолки, а всю бороду, тщательно подстриженную. Он снял с себя свое черное бархатное полукафтанье и остался в рубашке, которая красиво обрисовывала его широкие плечи и мощную грудь. Этот молодец был Клод Лоррен.
Из прочих художников, собравшихся на пир, большею частью все голландцев, я назову Бамбоччио, Брегеля, Карелля, Сеаневельта, Миля, братьев Бот, Гейзума; трое же самых молодых художников, едва вышедших из отрочества: Бреенберг, Асселин и Пуссинино, не садились за стол: они была Ганимедами общества и их обязанность была разносить гостям вино.
В ожидании преопинента, которого, по уставу общества, только в половине ужина два дежурные трибуна должны были ввести в залу торжества и представить обществу, художники закусывали, чокались и громко разговаривали, и все об искусстве.