-- Иуда! -- сказал Бамбоччио.
-- Скверно! -- закричали все.
Бамбоччио встал, надел свое полукафтанье, которое висело на спинке его стула (в зале было душно), пальцами расчесал свои длинные волосы, расправил кружевной воротник и почтительно подошел к Пуссену.
-- Мессир президент, я требую от тебя правосудия! -- сказал он так серьезно, что товарищи его, сначала думавшие, что он выкинет какую-нибудь штуку, вдруг догадались, что дело не до шуток.
Смех и разговоры стихли: раздался голос Пуссена.
-- Что тебе угодно, дорогой наш Бамбоччио? Говори, и мы заранее обещаем исполнить твое желание. У тебя высокое сердце, и ты не потребуешь чего-нибудь несогласного с достоинством художника.
Было такое молчание в зале, что слышно было, как жужжали ночные бабочки и жгли себе крылья о пламя лучерн.
-- Я, Петр де Лар, прозванный Бамбоччио, обвиняю мессира Гейзума в зависти к своим добрым братьям художникам. Завистлив он? -- громко спросил Бамбоччио.
-- Завистлив! -- отвечали все в один голос.
-- И зол? -- продолжал спрашивать Бамбоччио.