РЕНЬЕ (напыщенно). Не бюстиковъ, а монументовъ достойны подобные люди!
ГАБРІЕЛЬ (нѣжно). Но скажите, пожалуста, неужели, въ сердцѣ этихъ классическихъ пѣвцовъ любовь въ-самомъ-дѣлѣ могла занимать такое важное мѣсто, какъ говорятъ о томъ ихъ сочиненія? Вѣдь нѣжность и чувствительность не всегда, бываютъ удѣломъ умовъ возвышенныхъ. Напримѣръ лордъ Байронъ
РЕНЬЕ. Въ этомъ отношенія я выдаю вамъ Байрона головою, несмотря, что нѣкогда онъ былъ однимъ изъ моихъ образцевъ. Но пламя, горѣвшее въ сердцахъ Данга и Петрарки, не можетъ быть подвержено никакому сомнѣнію, (глядя на г-жу Колонжъ). Ссылаюсь на Лауру и Беатриче, эти двѣ свѣтозарныя звѣзды поэтическаго неба, безъ нихъ слава пѣвцовъ ихъ была бы неполна; геній безъ любви тоже, что годъ безъ весны. ( встаетъ и идетъ на авансцену). Она и не слушаетъ и не взглянетъ, а я цѣликомъ сказалъ фразу изъ записки.
ГАБРІЕЛЬ. Лаура и Беатриче! Отъ этихъ именъ вѣетъ какимъ-то благоуханіемъ, которымъ женщинѣ опасно дышать долго. Но если страсть можетъ казаться извинительною, то не тогда ли, когда она такъ очищена, облагорожена, возвышена? Плѣнительно изображеніе розы, цвѣтущей на лаврѣ, красоты увѣковѣченной геніемъ.
РЕНЬЕ (на противуположной сторонѣ сцены). Тутъ вмѣшался самъ сатана. Роза, цвѣтущая на лаврѣ, это моя мысль; она не изъ числа тѣхъ обыкновенныхъ, пошлыхъ мыслей, которыя всякому могутъ придти въ голову... тутъ должна быть ужасная ошибка.
ГАБРІЕЛЬ. Не забудьте же, Репье, что вы обѣщались пріѣхать ко мнѣ прочесть ваши стихотворенія; мнѣ очень бы хотѣлось утолить себя вашими "туманами и росами".
РЕНЬЕ. Я долгомъ поставлю сдержать свое обѣщаніе.
ЛА-БЕРТОНИ ( тихо Ренье). О, вы человѣкъ опасный!
БАРОНЪ. Однако, mesdames, Колонжъ насъ ждетъ.
ГАБРІЕЛЬ (глядя на Ренье). Въ-самомъ-дѣлѣ, луна ожидаетъ насъ, чтобы облить своимъ перламутровымъ свѣтомъ. Аврелія, пойдемъ. (Аврелія машинально повинуется, Баронъ слѣдуетъ за ними).