БАРОНЪ. Я безпрепятственно вошелъ въ первую комнату и началъ сильно стучать въ дверь второй, гдѣ работалъ Колонжъ. Раздосадованный, онъ отворилъ дверь и протянулъ руку, какъ часовой, выставляющій впередъ штыкъ, чтобы внушить уваженіе къ своему посту. Нѣтъ, мой милый, сказалъ я, замѣтивъ его грозную позу, еслибы мнѣ даже пришлось пройти по твоему тѣлу -- я войду непремѣнно: заслуги мои (опомнясь ), то-есть, дружба моя къ тебѣ позволяютъ тебѣ, кажется, сдѣлать для меня исключеніе. Рано ли поздно ли, вѣдь увидимъ же мы эту таинственную картину! Зачѣмъ же отказывать мнѣ долѣе въ удовольствіи насладиться ею первому?
АВРЕЛІЯ. Что же отвѣчалъ онъ вамъ?
БАРОНЪ. Она еще не можетъ явиться на судъ твой, сказалъ онъ съ скромностію, которою умные люди прикрываютъ свою гордость. Если тебѣ нужно переговорить со мной, пойдемъ въ кабинетъ.
АВРЕЛІЯ. Вы, конечно, не сдались?
БАРОНЪ. Развѣ я съ тѣмъ туда пошелъ? Нѣтъ, продолжалъ я, если ты упрямъ, то и я бретонецъ. Вчера я хвастался передъ десятью пріятелями, что уже видѣлъ превосходное произведеніе; слѣдовательно, я долженъ видѣть его, или на меня станутъ указывать пальцами.
АВРЕЛІЯ. А, вотъ что вы придумали! Нельзя не удивляться вашей изобрѣтательности.
БАРОНЪ. Напрасно Колонжъ говорилъ, что черезъ мѣсяцъ, и даже менѣе, картина будетъ кончена, и тогда мнѣ можно будетъ увидѣть ее; и возражалъ ему, что тогда всѣ могутъ судить о ней, а я требую исключенія. Я говорилъ ему, что эта мысль такъ укоренилась въ умѣ моемъ, что никто ее оттуда не выгонитъ, и что я рѣшился, если не пустятъ меня въ таинственное убѣжище, перестать считать себя его другомъ.
АВРЕЛІЯ. И Эрнестъ, побѣжденный этимъ послѣднимъ доводомъ, рѣшился наконецъ...
БАРОНЪ (перебивая). Впустить меня. Не буду говорить вамъ о достоинствѣ картины, она будетъ алмазомъ выставки, (всторону). Постой, Колонжъ, твой послѣдній часъ пробилъ!
АВРЕЛІЯ. Много ли картина подвинулась впередъ; говорите! Замѣтно ли, что Эрнестъ по 15 часовъ въ сутки посвящалъ этому труду цѣлые три мѣсяца.