"Дражайшая и любезнѣйшая моя родительница!
Простите, что я скрылся изъ дому отчаго, не сказавъ о томъ никому. Я, боялся, что меня задержатъ и не пустятъ. А я хочу быть офицеромъ, какъ Алеша Жилбяковъ, который съ своею родительницею пріѣзжалъ къ намъ въ мундирѣ. Къ тому же на свадьбѣ сосѣдняго прикащика я подслушалъ разговоръ гостей, въ которомъ меня называли неучемъ, а васъ обвиняли за то, что меня думаете дома держать. Я и думалъ своимъ поступкомъ исправить все. Въ Петербургѣ отыщу дядюшку, онъ меня какъ-разъ сдѣлаетъ офицеромъ, онъ такой важный человѣкъ и начальникъ надъ мальчиками. Когда я буду такой же важный, какъ дядюшка, я пріѣду къ вамъ расцѣловать ваши ручки. Потерпите немножко, дражайшая родительница, цѣлую ручки ваши сто мильоновъ разъ и кланяюсь отцу Арсенію и всѣмъ домашнимъ.
Покорный сынъ вашъ, Костя.
Не браните Карнушку, онъ ни въ чемъ не виноватъ."
Когда отецъ Арсеній кончилъ чтеніе, то замѣтилъ, что Анна Львовна гнѣвно свела брови и стучала пальцами по стеклу. Этимъ всегда означалась внутренняя буря и недовольство своенравной бригадирши.
-- Это, матушка, Анна Львовна, добрыя вѣсти отъ Кости! и меня вспомнилъ, спасибо ему!
Анна Львовна все не переставала барабанить но стеклу.
-- Вы чѣмъ-то недовольны, матушка, Анна Львовна, а кажись все хорошо.
-- Оно хорошо, а все бы лучше было Костѣ къ брату Аполинарію Львовичу на ласку и покровительство не напрашиваться.
-- Какъ же это можно, Анна Львовна, вѣдь Петербургъ для Кости все равно, что лѣсъ; къ кому же ему и обратиться, какъ не къ родному дядѣ?