Бригадирша не вздумала даже поѣхать къ брату или остановиться въ его домѣ. Брички, по ея приказанію, остановились у гостиницы для пріѣзжающихъ. Анна Львовна заняла въ ней помѣщеніе, состоявшее изъ трехъ комнатъ: пріемной, спальни и дѣвичьей, ровно столько, сколько нужно было по расчетамъ бригадирши. Дѣвичья завалена была чуть не до самаго потолка всѣмъ скарбомъ, выбраннымъ изъ обѣихъ бричекъ; но дѣвушки не роптали, потому что знали, что онъ будетъ убывать ежедневно, и что съ каждымъ днемъ комната ихъ будетъ становиться просторнѣе. Надо сказать, что въ первые дни пребыванія ихъ въ Петербургѣ, спать дѣвушкамъ почти было негдѣ. Смѣтливая Малашка ухитрилась уложить свертки холста такъ, что они замѣнили ей постель, куда она и взбиралась на ночь. Случалось, что этотъ, такъ сказать, холщевой костеръ, разсыпался къ утру, отъ тревожныхъ движеній, и спавшая на Импровизированной кровати, часто удивлена была, очутившись на полу. Карпушка ночевалъ въ корридорѣ, у дверей дѣвичьей, а два кучера внизу, около лошадей.
Анна Львовна, поубравшись не много послѣ дороги, на утро другаго дня послала Карпа въ Морской корпусъ. Случилось, что это былъ праздничный день. Костя чуть не умеръ съ радости, узнавъ Карпа и услышавъ, что мать его въ Петербургѣ. Едва довѣряя ушамъ своимъ, онъ поспѣшно одѣлся и бросился въ гостиницу, гдѣ остановилась Анна Львовна. Карпъ едва могъ слѣдовать за своимъ молодымъ бариномъ.
-- Да постой же ты, живчикъ этакой, кричалъ онъ Костѣ; да какъ же ты выросъ, Константинъ Петровичъ, выше меня, ей-ей выше.
И Карпъ останавливалъ Костю, какъ будто съ намѣреніемъ помѣриться съ нимъ ростомъ, но болѣе для того, чтобъ передохнуть отъ поспѣшной ходьбы.
-- Выше меня, выше меня! повторялъ Карпъ, успѣвшій ухватиться за своего молодаго барина.
-- Пойдемъ, пойдемъ же, Карпушка, смѣряемся въ гостиницѣ, говорилъ Костя, тоже едва переводя духъ, но не отъ усталости, а отъ сердечнаго волненія. Что, Карнуша, матушка? продолжалъ Костя, здорова ли? весела ли? И не слушая отвѣта, Костя мчался впередъ, соображая очень основательно, что чѣмъ терять время въ распросахъ, лучше самому поскорѣе въ томъ удостовѣриться лично.
Костя вбѣжалъ къ матери и бросился обнимать Анну Львовну. Счастливая бригадирша не могла произнести ни одного слова отъ радости, и оба, обнявшись, долго молчали и плакали.
-- Костя, другъ мой, сказала наконецъ мать и отдалила сына руѣами отъ себя, чтобъ лучше разглядѣть его. Какъ ты выросъ! какъ возмужалъ, какъ похорошѣлъ!
-- Милая маменька! могъ только проговорить Костя, цѣлуя ея руки. Анна Львовна съ гордостью и самодовольствомъ любовалась своимъ милымъ сынкомъ. Передъ нею стоялъ рослый, шестнадцатилѣтній юноша, съ прекраснымъ, благороднымъ, открытымъ лицомъ. Слезы радости, блиставшія въ его голубыхъ глазахъ, придавали имъ еще болѣе нѣжное выраженіе, а остальныя черты лица носили на себѣ оттѣнокъ твердости и мужества. На губахъ пробивался легкій, свѣтлорусый пухъ возникающей бороды, а каштановые густые волосы украшали лобъ и голову густыми волнистыми кудрями, которымъ пудра придавала особенную прелесть.
-- Скоро-ли ты окончишь свое ученье, и каково оно идетъ, спросила Анна Львовна, налюбовавшись вдоволь сыномъ.