Если дѣтская свѣжесть Любаши не нравилась Лизаветѣ Ивановнѣ, какъ же станетъ сносить она свѣжесть шестнадцатилѣтней дѣвицы? Перскій видѣлъ возникающую борьбу, не предвидѣлъ въ ней ничего утѣшительнаго, но будучи безсильнымъ отвести грозу, поникнулъ предъ нею головою, и предоставилъ обстоятельства ихъ естественному теченію.
IX.
182... года домъ Перскихъ сіялъ отъ зажженныхъ снаружи плошекъ, а внутри восковыхъ свѣчей въ канделябрахъ, люстрахъ, стѣнныхъ бра. Звукъ музыки разносился далеко по окрестнымъ улицамъ. Лизавета Ивановна, жадная ко всѣмъ предлогамъ дать пиръ, какъ говорится на славу, ухватилась со всѣмъ рвеніемъ, къ какому была способна, за предлогъ выхода падчерицы Вѣрочки изъ заведенія, чтобъ созвать столько гостей, сколько могли вмѣстить обширные покои ея дома.
Не участіе къ Вѣрочкѣ и не радость принять ее послѣ шестилѣтней разлуки заставили Лизавету Ивановну пуститься на новыя издержки, неизбѣжно слѣдуемыя за такимц, событіемъ, а тщеславіе и страсть сорить деньгами, при всякомъ удобномъ случаѣ. Почему же, при такой удобной "оказіи", не отнести этого къ желанію выказать попеченіе о падчерицѣ, которую она изъ тѣхъ же причинъ, посѣщала въ заведеніи непремѣнно разъ въ годъ, что казалось Лизаветѣ Ивановнѣ непреложнымъ и вѣрнымъ признакомъ ея заботливости.
Сдѣлавъ бѣлое кисейное платье Вѣрочкѣ, для перваго выхода ея въ свѣтъ, Лизавета Ивановна присоединила къ нему все нужное для укомплектованія наряда: перчатки, башмаки, поясъ изъ лентъ, узорчатые чулки, все было взято изъ Англійскаго магазина, другихъ лавокъ она не знала, да и знать не хотѣла. Все, что было на виду -- было дорогое и цѣнное. Бѣлье же Вѣрочки не соотвѣтствовало наружному богатству костюма и всѣхъ его принадлежностей. Оно было сдѣлано изъ домашняго полотна, произведенія села Ванина. Ну, да кто же видитъ бѣлье?
Утромъ, для выхода Вѣрочки, платье, бѣлье и всѣ аксесуары были посланы ей съ горничной, которая и обязана была одѣть ее, а-вечеромъ Лизавета Ивановна, съ помощью шестнадцати лошадиныхъ ногъ свершила поѣздъ въ заведеніе, въ которомъ воспитывалась Вѣрочка, чтобъ увезти падчерицу тѣмъ же порядкомъ домой. Много и горько плакала Вѣрочка, разставаясь съ подругами.
На порогѣ житейскомъ встрѣчала ее не родная мать, а женщина, которую она видала пять, шесть разъ во все время своего пребыванія въ заведеніи. Отецъ ея остался дома для пріема гостей, созванныхъ на балъ, по случаю возвращенія дочери въ родительскій домъ. Печально сѣла Вѣрочка въ карету съ мачихой.
-- Что ты плачешь, дурочка! сказала ей Лизавета Ивановна: у тебя глаза раскраснѣются, перестань.
Въ голосѣ Лизаветы Ивановны было что-то жестокое для слуха Вѣрочки. Она жаждала ласкъ, которыми были осыпаны ея подруги и которыя она подсмотрѣла у матерей ихъ, когда онѣ утѣшали дочерей при разставаніи ихъ съ дѣвицами и наставницами.
Но взглядъ Лизаветы Ивановны былъ холоденъ, почти что золъ. Она разсматривала Вѣрочку непріязненно: Она сравнивала мысленно миловидность лица Вѣрочки съ лицомъ своей Мери и, не смотря на все свое пристрастіе къ послѣдней, не могла несознаться, что Вѣрочка станетъ непроницаемою стѣною между выгоднымъ свѣтомъ, могущимъ какъ нибудь упасть на наружность Мери. Злость и зависть зашевелились въ сердцѣ матери. Вѣрочка продолжала плакать. Лизавета Ивановна не удерживала ее болѣе, ей стало отрадно думать, что раскраснѣвшіеся, заплаканные глаза поубавятъ успѣха падчерицы, и мачиха молчала во всю дорогу до самаго дома. Карета остановилась. Дверцы хлопнули, подножка развила свои, ступеньки до самаго крыльца; хозяйку дома подхватили два дюжіе лакея подъ руки и повели по лѣстницѣ. Вѣро'чкз смиренно шла, какъ раба за колесницей побѣдителя. Музыка грянула. Вѣрочка, не приготовленная къ такой встрѣчѣ, ахнула и покачнулась отъ испуга и нечаянности. Она бы упала, еслибъ нѣсколько офицеровъ, выбѣжавшихъ навстрѣчу дочери своего начальника, не поддержали ее и не внесли, болѣе чѣмъ ввели, въ бальную залу.