Мы уже говорили, что на другой день послѣ этой ночи, столь полной для мачихи и падчерицы различныхъ ощущеній, положено было пуститься въ обратный путь, послѣ утренняго чая.
Передъ тѣмъ, какъ войти въ комнату своей благодѣтельницы, Лизавета Ивановна кликнула къ себѣ Вѣрочку.
-- Теперь все кончено, сказала она ей, если ты кому нибудь проговоришься о томъ, что происходило нынѣшнею ночью, я всю вину сложу на тебя, мнѣ повѣрятъ, потому что ты одна могла достать ключъ изъ-подъ подушки.
Бѣдная дѣвушка готова была благодарить Бога, что не послѣдовала своему первому движенію и не огласила поступка мачихи. Чѣмъ было ей доказать ея ложъ и свою невинность?
Вѣрочка не могла не зарыдать, когда Белтухина стала цѣловать ее на прощанье и благословлять со всею нѣжностью матери.
Наконецъ минута выѣзда настала. Старушка только и занималась Вѣрочкой, и очень холодно принимала ласки Лизаветы Ивановны и Мери. Только передъ самымъ уже выходомъ Перской, на крыльцѣ, Белтухина сказала ей:
-- Лиза, помни мои слова: если ты чѣмъ нибудь будешь обижать Вѣрочку, я все отниму у тебя и все передамъ ей.
Все было готово. Дормезъ стоялъ у крыльца. Лизавета Ивановна помѣстилась на первомъ мѣстѣ и помѣстила между собою и Мери, тихо но горько плачущую Вѣрочку. Экипажъ тронулся; колокольчикъ зазвенѣлъ; лошади помчались. Лизавета Ивановна дико захохотала, непонятнымъ для всѣхъ присутствующихъ, кромѣ только одной Вѣрочкц, смѣхомъ. Грудь Вѣрочки тоже облегчилась. Ей становились уже невыносимы ласки и нѣжность старушки. Вѣрочку терзало сознаніе, что она отплатила за нихъ коварнымъ поступкомъ; она радостно вздохнула, когда увидѣла наконецъ шпицъ крѣпости, парящій надъ градомъ Петра.
XI.
Мученія Вѣрочки пошли своимъ чередомъ. Лизавета Ивановна, тяготясь видомъ Вѣрочки, знавшей о ея преступленіи, стала сама пріискивать жениха падчерицѣ. Одинъ уланскій полковникъ обратилъ вниманіе на Вѣрочку; онъ былъ не старъ и красивъ наружностью, и по всему могъ быть приличною партіей для Вѣрочки, но мачиха прочила его въ женихи Мери, и еще съ большимъ рвеніемъ принялась отыскивать, кому бы сбыть поскорѣе съ рукъ ненавистную ей падчерицу. Извѣстно, что на ловца и звѣрь бѣжитъ. Жилъ въ это время въ Петербургѣ старикъ Яковъ Петровичъ Тремовъ. Ему былъ шестой десятокъ. Клюквеннаго цвѣта лицо его было все въ бородавкакъ, цвѣта рыжиковъ. Подъ цвѣтъ бородавокъ носилъ онъ рыжій парикъ, столько же густой, какъ гладка была прикрытая имъ голова. Одна изъ бородавокъ, самая крупная изъ группы, помѣстилась на самомъ носу, и надо сказать, возсѣдала на достойномъ себѣ пьедесталѣ. Носъ былъ величины съ добрую свеклу. За то и бородавка не захотѣла быть недостойною своего подножія: она росла и красовалась не по днямъ, а по часамъ, разсыпавши окрестъ себя многочисленное потомство, росшее подъ прикрытіемъ кустовъ рыжихъ волосъ довольно благоразумной длины, не скрывавшей отъ взоровъ- блеска этого богатаго разсадника. Самъ Тремовъ устроенъ былъ на двухъ коротенькихъ ножкахъ, но за то съ рѣзко выдавшеюся брюшною полостью.