Тремовъ былъ извѣстенъ разгульной своей жизнью. Богатый дядя, котораго онъ былъ единственнымъ наслѣдникомъ, грозилъ лишить его всего, если онъ не перемѣнитъ образа жизни, и Тремовъ вздумалъ доказать ему эту перемѣну, женившись на скромной, честной дѣвушкѣ изъ хорошаго дворянскаго дома.
Лизавета Ивановна знала всѣ эти обстоятельства и сама предложила Тремову свою падчерицу, увѣривъ его, что Вѣрсчка, хотя и достаточно образована, чтобъ играть роль жены человѣка съ вѣсомъ, но столько же отъ природы глупа и простодушна, что никогда не станетъ вмѣшиваться въ дѣла мужа.
Тремову очень понравилось предложеніе Лизаветы Ивановны, и онъ во всемъ положился на нее, тѣмъ болѣе, что только искусство Лизаветы Ивановны могло побѣдить нѣкоторое удаленіе, которое замѣчалъ онъ къ себѣ въ Вѣрочкѣ, и приписывалъ болѣе робости, чѣмъ антипатіи, возбуждаемой однимъ уже наружнымъ его видомъ. Тремовъ имѣлъ претензію на молодость и красоту.
Тогда-то начала Лизавета Ивановна плести свою сѣть, какъ паукъ около мухи. Она употребляла въ отношеніи къ Вѣрочкѣ всѣ роды убѣжденій: просьбы, ласку, угрозы и всѣ виды терзаній и угнетеній.
Вѣрочка переносила все съ стоическою рѣшимостью и постоянно отказывалась отъ предлагаемаго брака. Она не питала сердечной склонности къ уланскому полковнику, обратившему на нее вниманіе, но замѣчая, что произвела на него выгодное впечатлѣніе, ждала и надѣялась, что онъ скоро выскажетъ свои чувства и посватавшись на ней, избавитъ ее отъ ненавистнаго индѣйскаго пѣтуха, какъ она называла Тремова.
Надежда эта придавала ей силы противиться мачихѣ, но и мачиха съ своей стороны легко догадалась, въ чемъ состояли силы Вѣрочки, и что поддерживало ее въ неравной борьбѣ съ нею. Она очень обрадовалась, узнавъ, что полковникъ, по дѣламъ службы, откомандированъ въ одну изъ дальнихъ губерній. Разлука съ Вѣрочкой раскрыла ему яснѣе состояніе его сердца. Только по выѣздѣ своемъ изъ Петербурга полковникъ рѣшился написать къ Лизаветѣ Ивановнѣ письмо, и въ немъ проситъ руки Вѣрочки, объясняя свою любовь къ ней.
Лизавета Ивановна искусно сдѣлала изъ имени Вѣры имя Мери, и дала прочитать письмо падчерицѣ; оно было тѣмъ легче, что и отчество Мери было такое же, какъ Вѣрочки, и что сторонніе люди всегда называли ее не Марьей Константиновной, какъ бы требовала правильность, но Мери Константиновна, какъ того желала Лизавета Ивановна, вдававшаяся нѣсколько въ англоманію. Англоманію эту можно было объяснить только тѣмъ, что мистрисъ Бетси, гувернантка Мери, возбуждала въ душѣ Лизаветы Ивановны болѣе почтенія, чѣмъ Француженка и всѣ прочія гувернантки, а мистрисъ за каждымъ словомъ говорила "мисъ Мери", и такъ сказать освоила это прозваніе съ ухомъ и привычкою матери.
И такъ, подмѣнивъ имя Вѣры именемъ Мери, Лизавета Ива- новна торжествовала, когда замѣтила удивленіе падчерицы при чтеніи письма. Вѣрочка не могла не удивиться, что такъ грубо обманулась въ чувствахъ полковника, и съ этого дня стала съ меньшимъ недоброжелательствомъ слушать о предложеніи Тремова. Оскорбленное самолюбіе заставляло, хоть разъ въ жизни, каждаго изъ насъ дѣлать и не такіе промахи.
Бѣдной дѣвушкѣ не съ кѣмъ было посовѣтоваться. Весь домъ наполненъ былъ угодниками и льстецами мачихи; отецъ уже нѣсколько мѣсяцевъ былъ въ Симбирскѣ у Белтухиной, по дѣламъ ея имѣнія.
Не проходило дня, чтобъ мачиха не возобновляла разговора о замужствѣ, раскрывая передъ неопытными глазами Вѣрочки все счастіе быть женою богача и важнаго человѣка, и всѣ удобства жить независимо, полною хозяйкою во всемъ домѣ. Независимость отъ мачихи болѣе всего смущала душу Вѣрочки. Разъ утромъ, Вѣрочка не мало удивлена была, увидя, едва, отрывъ глаза, сидящую на краю ея постели Лизавету Ивановну, никогда не заглядывавшую въ ея скромную комнатку.