Но вотъ настала пора выхода изъ Смольнаго монастыря и Любеньки Перепой No 1, которую такъ называли для отличія отъ младшей сестры Любаши. Вѣрочка съ радостью помышляла о томъ времени, когда она уединенныя свои двѣ комнатки раздѣлитъ съ милою сестрою. Радость эта была не безъ примѣси горя и заботы о судьбѣ Любеньки. Сумѣетъ ли она покориться судьбѣ своей, какъ покорилась ей Вѣра? Вынесетъ ли она всѣ угнетенія, ее ожидающія? Вотъ какія сомнѣнія волновали сердце Вѣрочки, и она заранѣе страшилась послѣдствій покорности сестры.
Насталъ день выпуска Любеньки. Такое же бѣлое, кисейное платьице, какъ и Вѣрочкино, замѣнило зеленое платьице институтки Любеньки, дѣвушки съ самымъ плутовскимъ плѣнительнымъ и веселымъ выраженіемъ лица, вполнѣ выказывавшимъ ея веселый и безпечный характеръ.
Хоръ музыки встрѣтилъ ее, какъ и Вѣрочку, на порогѣ родительскаго дома, но она не испугалась, и яркій свѣтъ не ослѣпилъ ее, какъ старшую сестру. Любенька смѣло вошла въ большую залу и кланялась на право и на лѣво, очень развязно, гостямъ, не потупляя глазъ, а улыбаясь на столько, что рядъ ея бѣлыхъ зубовъ блестѣлъ за алыми губами, какъ нитка новыхъ бусъ. Любинька танцовала, рѣзвилась и хохотала безъ умолку, какъ будто всю жизнь провела на балѣ. Вѣрочка удивлялась, почему одно и тоже событіе производило разное впечатлѣніе на двухъ сестеръ, одинаково воспитанныхъ; еще болѣе удивило ее, почему Лизавета Ивановна приняла Любеньку, если не ласковѣе и радушнѣе, то покрайней мѣрѣ, съ меньшимъ отвращеніемъ и суровостью, чѣмъ ее. Намъ самимъ трудно бы опредѣлить настоящую причину такой неравности въ характерѣ Перепой. Вѣроятно молодость Любеньки, бывшей тремя годами моложе Мери, отклоняла мысль о соперничествѣ ея съ идоломъ мачихи. И точно, Мери уже болѣе года была признана взрослою дѣвицею, и Любонька передъ нею должна была играть роль ребенка. Такою и была въ сущности Любенька, какъ по праву, такъ и по врожденной живости. Ея разсказы и болтовня смѣшили подъ-часъ Лизавету Ивановну, и развлекали ее въ минуты скуки отъ ея лѣниваго и бездѣйственнаго образа жизни.
Вѣрочка съ прискорбіемъ стала замѣчать, что Любенька день отъ дня все болѣе и болѣе разыгрывала въ домѣ роль какой-то шутихи.
Все, что Вѣрочка успѣетъ, искоренить въ сестрѣ, или внушить ей въ своихъ комнатахъ на антресолямъ, въ сердечныхъ своихъ бесѣдахъ съ нею, все разрушалось внизу, въ гостиной, въ присутствіи мачихи -- дурнымъ ея примѣромъ. Вѣрочка страдала и мучилась вдвойнѣ: за сестру и отъ.своей скучной и безотрадной доли. Она понимала, что не можетъ овладѣть довѣренностью рѣзвой шалуньи, и боялась, что многіе изъ ея промаховъ противъ общежитія останутся для нея скрытыми, а слѣдственно могутъ вкореняться въ неопытной душѣ.
Разъ, это случилось лѣтомъ, Лизаветѣ Ивановнѣ вздумалось изъ своей великолѣпной дачи на петергофской дорогѣ, переступить за ограду, отдѣлявшую дачу отъ пустынныхъ полей. Константинъ Петровичъ Перскій былъ въ городѣ по дѣламъ. Вѣрочку не удостоили приглашеніемъ къ прогулкѣ.
Лизавета Ивановна, Мери, Любенька и Дуняша, безотлучная наперсница Перской, вышли въ поле. Отойдя на нѣкоторое разстояніе, гуляющія увидѣли телѣгу, запряженную бодрою лошадью. На телѣгѣ сѣдока не было; онъ, вѣроятно, отлучился куда нибудь по близости. Лошадь, вытянувъ шею изъ-подъ дуги, щипала траву около своихъ ногъ.
-- Не хочешь ли покататься, спросила Лизавета Ивановна Любеньку, указывая на лошадь и телѣгу.
-- Хочу, отвѣчала Любенька, съ свойственною ей живостью, но кто же будетъ править?
-- Кто? ты сама! отвѣчала Лизавета Ивановна.