"Р. S. Завтра же хотятъ приступить къ совершенію нужныхъ бумагъ, и какъ только всѣ онѣ будутъ готовы, мы тотчасъ пустимся въ обратный путь."
Окончивъ чтеніе, Лизавета Ивановна отдала записку Любенькѣ и въ видѣ утѣшенія сказала:
-- Ну, видишь ли, дурочка, какая же тутъ тайна; вѣдь рано или поздо я бы ее узнала. И закусивъ съ досады губы, она медленно встала, подошла къ дверямъ и тихо спускаясь съ лѣстницы, уже стала обдумывать, какъ ей лучше взяться за дѣло, чтобъ снова овладѣть имуществомъ, которое вторично ускользнуло отъ ея рукъ.
Не прошло и недѣли послѣ полученія письма и записки Вѣрочки, какъ съ почты подано было вновь письмо, запечатанное черною печатью. Оно было адресовано на имя Лизаветы Ивановны и писано Вѣрочкой.
Любезная маменька!
"По порученію папеньки, увѣдомляю васъ о несчастій, постигшемъ всѣхъ насъ. Къ вечеру того дня, въ который я отправила мое послѣднее письмо къ Любенькѣ, бабушкѣ сдѣлалось дурно, и не смотря на всѣ пособія докторовъ, въ два часа ночи она скончалась. Не могу писать много, за слезами ничего невижу. Тѣло ея предано землѣ сегодня. Завтра мы выѣзжаемъ въ Петербургъ.
Ваша покорная Вѣра Тремова."
Прочитавъ это письмо, Лизавета Ивановна созвала прислугу и объявила ей о несчастій, при чемъ сочла за нужное поднести къ глазамъ платокъ и сдѣлать видъ, что она всхлипываетъ отъ рыданій. Мери, если не плакала, то вела себя прилично. Дуняша ревѣла и причитывала громкимъ голосомъ: "Благодѣтельница ты наша, на кого ты насъ оставила!" и прочее, въ такомъ же родѣ. Одна Любенька печалилась искренно, хотя никогда невидала покойницу, но знала, что она любила отца ея и сестру. Надо прибавить, что печаль Любоньки умножалась и отъ нѣсколькихъ строкъ, написанныхъ на особенномъ листкѣ, вложенномъ безъ утайки въ письмо Лизаветы Ивановны, и даже незапечатанномъ. Тамъ было между прочивъ, сказано: " Забудь о томъ, чѣмъ я те("ѣ польстила въ послѣднемъ моемъ письмѣ. Все распалось прахомъ, все случилось иначе. Человѣкъ предполагаетъ, а Богъ располагаетъ.."
Лизавета Ивановна прочитавъ и эту записочку, совершенно поняла смыслъ ея, и возрадовалась ему сначала въ тайнѣ, а потомъ и въ явѣ; и хотя домъ былъ облаченъ въ черный цвѣтъ, и всѣ служители, какъ и члены семейства, ходили въ плерезахъ, долженствовавшихъ напоминать о важности свершившейся потери, но радость Лизаветы Ивановны высказывалась въ самыхъ рѣзкихъ шуткахъ.
Дѣла пошли своимъ чередомъ. Гости являлись по вечерамъ и къ обѣду, какъ будто ничего особеннаго не случилось. Впрочемъ, гости приходили, можетъ быть, и съ доброю цѣлью утѣшить скорбящихъ, но только всѣ эти обѣды такъ похожи были на пирушки.