После полудня Дэкстри и Сленджак, вызванные Уилтоном, явились и напали на Роя, тряся его с ласковой грубостью до тех пор, пока он не поднялся. Он выкупался, растер наболевшие мускулы и пришел в нормальное состояние.
Они заставили его рассказать все, что он пережил за последнюю ночь, до малейших подробностей.
Наконец Дэкстри прервал его жалобным восклицанием:
-- Я готов был отдать свою часть "Мидаса" за то, чтобы видеть, как ты сломал его. Я бы заорал от наслаждения. Говорят, когда его арестовали, он ругался на восемнадцати языках, причем каждое ругательство было отвратительнее и энергичнее предыдущего. Ох! Сколько я потерял! За последнее время я стал выражаться что-то бледно. А тут услыхал бы нечто мощное и оригинальное и пополнил бы свой словарь. Нет, скажу вам, целый мешок самородков не удержал бы меня вдали, знай я, что здесь происходит.
-- Какой был звук, когда она лопнула? -- настаивал болезненно любопытный Симмз. Но Гленистэр вообще отказался говорить о поединке.
-- Пойдем, Слен, -- сказал старый пионер, -- пойдем в город. Я так возбужден, что не могу усидеть на месте, а там мы, может быть, услышим описания всего, как оно действительно было, от очевидцев, не связанных с незахлороформированной излишнею скромностью. Рой, советую тебе не писать романов с подобным описанием личных переживаний, потому что они были бы так же потрясающе интересны, как поваренные книги. Подумай, четверо людей мне уже рассказало историю этой драки. Все они находились на расстоянии четырех кварталов от места действия, и, несмотря на это, все четыре рассказа были интереснее твоего. Да и каждый разнился от другого.
Теперь, когда Гленистэр пришел в себя, он мог по-настоящему оценить свой поступок.
-- Я -- животное, зверь! -- простонал он. -- И это после всех моих стараний. Я хотел победить эту сторону своей природы, хотел быть достойным ее любви и доверия, хотя бы мне и не удалось никогда добиться их. И вот при первом же случае я доказал свое ничтожество. Я потерял ее доверие, и, что несравненно хуже, я потерял доверие к самому себе. Она всегда видела меня с худшей стороны, -- продолжал он, -- но на самом деле я не так уж плох. Я хочу быть честным и справедливым и, представься еще случай, сумел бы быть таким. С меня слишком много потребовали. Вот и все.
Кто-то постучал. Гленистэр открыл дверь. Вошли Бронко Кид и Элен.
-- Погоди, старина, -- сказал Кид, -- я пришел к тебе как друг. -- Игрок двигался с трудом. -- Я весь зашит в какие-то бандажи.