-- Это гнусно, это ужасно! -- сказал Кушинг. -- До чего мы доходим? Друг мой! Это доказывает необходимость молитвы. "Когда враг наступает, подобно приливу моря, Дух Господень должен поднять знамя против него."

-- Дядюшка, -- сказал Клейтон с некоторым увлечением, -- мне кажется, Господь уже поднимает знамя в лице этого самого человека; но народ слишком боязлив, чтоб собраться под него.

-- Послушай, любезный племянник: кажется, ты слишком близко принимаешь это к сердцу, -- сказал доктор Кушинг ласковым тоном.

-- Слишком близко! -- возразил Клейтон. -- Я должен принять это близко, как должны, в свою очередь, сделать тоже самое и вы. Вы видите человека, который делает приступ к необходимой реформе, начинает этот приступ совершенно миролюбивым и законным образом, и который за такое начало становится посмешищем и предметом поругания для необузданной черни; и что же? В защиту его вы только ещё думаете молить Бога, да воздвигнет Он своё знамя! Скажите чтобы вышло из того, если б у человека загорелся дом, и он бы стал молить Бога, чтобы он своим непостижимым промыслом потушил пожар?

-- Помилуй! Здесь нет и не может быть никакой параллели, -- сказал доктор Кушинг.

-- Напротив, есть, и я вам докажу, -- сказал Клейтон. -- Представьте себе, что наш дом -- это наш штат; и что дом наш в огне: вместо того, чтоб молиться о тушении пожара, вы должны сами употребить все свои усилия, чтобы потушить его. Если все ваши проповедники вооружатся против этого зла, если воспользуются всем влиянием, которое могут производить на своих слушателей; тогда подобные вещи ни под каким видом, не могут повторяться!

-- Я с удовольствием готов сделать что-нибудь. Бедный мистер Диксон! Такой добрый, такой почтенный! Но всё же, Клэйтон, его нельзя назвать благоразумным. Ему не следовало приниматься, за такое дело, очертя голову. Мы должны строго следить за своими поступками. Бедный Диксон! В последнем письме я старался предостеречь его. Нельзя, впрочем, и их оправдывать. Я напишу об этом Баркеру и попрошу, нельзя ли поместить статейку в нашей газете. Не знаю только, нужно ли описывать все подробности происшествия и называть имена. Впрочем, можно написать статью под общим заглавием: о важности поддерживать право свободной речи, и, без всякого сомнения, читающая публика поймёт, к чему это клонится.

-- Вы, -- сказал Клейтон, -- напоминаете мне человека, который предложил сделать нападение на акулу, швырнув в неё кусок губки. Но оставим это. Я принимаю живое участие в положении мистера Диксона. Дядюшка, нет ли вблизи вас церкви, в которую можно бы назначить его пастором? Я слышал его на собрании и нахожу, что он превосходный проповедник.

-- Таких церквей есть много, -- сказал Кушинг, -- и все охотно бы его приняли, если б не образ мыслей, которого он держится; мне даже жаль, что он пренебрегает своим влиянием. Будь он только поосторожнее, и из него вышло бы превосходное оружие к обращению заблудших на путь истины. Но всё же он добрый человек, и я его люблю. Я непременно съезжу повидаться с ним; и теперь же готов бы сделать для него что-нибудь, если б не боялся, что готовность моя будет перетолкована в дурную сторону.

Вечером Клейтон, начиная снова беспокоиться за уединённое положение мистера Диксона, решился отправиться к нему и провести в его коттедже другую ночь. На этот раз он вооружился парой пистолетов. День был знойный, и потому намерение Клейтона замедлилось, так что темнота наступавшей ночи застигла его на дороге. Он спокойно ехал по лесной тропе, пролегавшей по окраине Проклятого Болота, как вдруг раздавшийся позади его стук лошадиных копыт привёл его в изумление. За ним ехало трое всадников; из них передовой, быстро подскакав к нему, нанёс такой сильный удар гуттаперчевою тростью, что Клейтон упал с лошади. В один момент, однако же, он вскочил на ноги и схватил под уздцы свою лошадь.