-- Всё это зависит от вас, мисс Нина; почему вы не напишете мистеру Клэйтону, и не возьмете назад ваше слово, если чувствуете, что это положение для вас тягостно.
-- Почему? Я и сама не знаю. Я бы и очень хотела сделать это; но боюсь, что буду чувствовать в душе своей тяжелее, чем теперь. Он надает на мою жизнь, как огромная темная тень, и все предметы, которые окружают меня, начинают мне казаться в настоящем своем свете! Я хочу жить действительной жизнью. Когда-то я читала историю об Ундине; и знаешь ли, Гарри, я чувствую теперь, как чувствовала Ундина, в то время, когда душа давалась ей.
-- И в Клэйтоне, вы, вероятно, видите рыцаря Гелдэбаунда? -- сказал Гарри, улыбаясь
-- Не знаю. А что же, если я вижу? Дело в том, Гарри, меня удивляет, каким образом, такие ветреные девочки, как я, могут кружить голову таким умным людям, как Клэйтон; они балуют нас и забавляют. Но, в то же время, мне кажется, они думают про себя, что наступит время, когда они будут управлять и господствовать над нами. Они женятся, потому что полагают видеть в нас отраду своей жизни. Я, во-первых, не создана для этого; мне кажется, я на всю жизнь останусь тем, что есть. Клэйтон, между прочим, сравнивает меня с своей сестрой; но я о, как я далеко не похожа на нее. Его сестра очень образована. Она может судить о литературе, обо всем. А я... я разве только о качествах хорошей лошади, не больше; ко всему этому, я горда. Я бы не хотела занимать в его мнении второе место, даже относительно его сестры. Да; это так. Эта особенность принадлежит всем девицам. Мы всегда хотим того, чего, мы знаем, нам нельзя иметь; впрочем, мы не очень и гонимся за этим.
-- Мисс Нина, если позволите говорить откровенно, я бы предложил вам небольшой совет. Будьте вы откровенны в отношении к мистеру Клэйтону; и если мистер Карсон встретится с ним, откройте им прямо, в чем дело. Вы принадлежите к фамилии Гордон, а фамилия Гордон, по пословице, славится своей правдивостью; при том же, мисс Нина, вы теперь не пансионерка. Гарри замолчал; он заметно колебался.
-- Что же ты остановился, Гарри. Продолжай: я понимаю тебя -- во мне ещё есть несколько здравого рассудка, и притом у меня нет такого множества друзей, чтобы сердиться на тебя из-за пустяков.
-- Я полагаю, -- сказал Гарри, задумчиво, -- и ваша тетушка могла бы посоветовать вам что-нибудь. Говорили ли вы ей о своем положении?
-- Кому? Тетушке Лу? Что бы я согласилась сказать ей что-нибудь? Нет Гарри, я решилась действовать одна. У меня нет матери, нет сестры; а тетушка Лу хуже, чем никто. Согласись, Гарри, ведь чрезвычайно досадно иметь подле себя существо, которое могло бы, и должно бы было, принимать участие и которое вместо того не хочет и выслушать вас. Конечно, я не имею тех совершенств, которыми обладает мисс Клэйтон; но с другой стороны, можно ли и ожидать от меня превосходного образования, если я выросла сама собою, сначала здесь, на плантации, и потом в этом французском пансионе? Я тебе скажу, Гарри, пансионы совсем не заслуживают той похвалы, которую им приписывают. Конечно, нельзя не сказать, что заведения эти прекрасны; но мы ничего оттуда не выносим; мы выходим оттуда с пустотой в душе, которая иногда пополняется, если не наружной красотой, то, по крайней мере, изящными манерами. Нельзя же, чтобы девочка чему-нибудь не научилась; я училась тому, что мне нравилось, к чему влекло меня моё желание; и потому не приобрела ничего полезного, ничего, что могло бы доставлять мне отраду и утешение. Посмотрим, что из этого выйдет!