-- Как ты думаешь, Тифф, приедет ли он сегодня?
-- Бог знает, миссис; Тифф не может сказать. Я выглядывал за дверь. Не видать ничего и не слыхать.
-- Ах, как это скучно! Как тяжело! Как долго тянется время! Говорившая эти слова, -- изнурённая, слабая женщина, повернулась на изорванной постели и, судорожно перебирая пальцами, пристально смотрела на грубые, неоштукатуренные потолочные балки. Комната имела неопрятный грязный вид. Домик был срублен из простых сосновых брёвен, смазанных в пазах глиной и соломой. Несколько маленьких стёкол, расположенных в ряд и вставленных в небольшие отверстия одного из брёвен, служили окнами. В одном конце стоял простой кирпичный очаг, под которым слабо тлели угли от сосновых шишек и хвороста, подёрнутые сероватым слоем золы. На полке, устроенной над очагом, стояла разная посуда, полуразбитый чайник, стакан, несколько аптечных склянок и свёртков, крыло индюшки, значительно истёртое и избитое от частого употребления, несколько связок сушёной травы, и наконец, ярко окрашенная фаянсовая кружка, с букетом полевых цветов. По стене, на гвоздиках, висели различные женские наряды и различные детские платья, между которыми местами проглядывало потёртое, грубое мужское платье. Женщина, лежавшая на жёсткой, оборванной постели, была когда-то очень недурна собой. Она имела прекрасную нежную кожу, мягкие и кудрявые волосы, томные голубые глаза, маленькие, тонкие, и как перл прозрачные руки. Но тёмные пятна под глазами, тонкие бледные губы, яркий, сосредоточенный румянец, ясно говорили, что, чем бы она ни была до этой поры, но дни её существования были сосчитаны. Подле её кровати сидел старый негр, в курчавых волосах которого резко пробивалась седина. Его лицо принадлежало к числу безобразнейших лиц чёрного племени; оно казалось бы страшным, если б в тоже время не смягчалось каким то добродушием, проглядывавшем во всех его чертах. Его щёки цвета чёрного дерева, с приплюснутым широким, вздёрнутым носом, с ртом ужасных размеров, ограничивались толстыми губами, прикрывавшими ряд зубов, которым позавидовала бы даже акула. Единственным украшением его лица служили большие, чёрные глаза, которые, в настоящую минуту, скрывались под громадными очками, надетыми почти на самый конец носа; сквозь эти очки он пристально смотрел на детский чулок, штопая его с необычайным усердием. У ног его стояла грубая колыбель, выдолбленная из камедного дерева на подобие корыта, и обитая ватой и обрывками фланели; в этой колыбели спал ребёнок. Другой ребёнок, лет трёх, сидел на коленях негра, играя сосновыми шишками, сучками и клочьями мха. Стан старого негра, при среднем росте, был сутуловат; на плечи наброшен был кусок красной шерстяной материи, как набрасывают старухи негритянки шейный платок;-- в этом куске фланели торчали две-три иголки с чёрными нитками из грубой шерсти. Штопая чулок, он, то убаюкивал ребёнка в колыбели, то ласкал и занимал разговором другого, сидевшего у него на коленях.
-- Перестань, Тедди! Сиди смирно! -- ты знаешь, что мама не здорова, а сестра ушла за лекарством! Сиди-же смирно: -- Тиффи тебе песенку споёт... Слышишь! не шали! эта иголка оцарапает пальчик... вот видишь, так и есть! Бедненький пальчик!.. Перестань, перестань! Играй своими игрушками... Папа привезёт тебе гостинца.
-- О Боже мой! -- произнесла больная, -- мне тяжело! Я умираю!
-- Господь с вами, миссис! -- сказал Тифф, оставляя чулок, и, поддерживая одной рукой ребёнка, другой поправил и разгладил одеяло и постельное бельё. -- Зачем умирать! Господь с вами, миссис; через несколько дней мы поправимся. В последнее время у меня много было работы, а между тем детское платье пришло в беспорядок; починки накопилась целая груда. Посмотрите вот на это, -- сказал он, поднимая кусок красной фланели, украшенной чёрной заплаткой, -- это дыра, теперь она не увеличится, а между тем для дома оно и очень годится: оно сбережёт Тедди новенькое платье. Понемногу я перештопаю чулочки; потом починю башмачки Тедди, а к завтрашнему дню поправлю его одеяльце. О! Вы только позвольте мне! Я докажу вам, что вы не даром держите старого Тиффа, -- и чёрное лицо Тиффа, без того уже маслянистое, становилось ещё маслянистее, когда он произнёс эти слова, и когда черты его выражали желание успокоить свою госпожу. -- Тифф, Тифф, ты доброе создание! -- но ты не понимаешь, что происходит в душе моей. Изо дня в день, я лежу здесь одна, а он Бог знает, где он? Приедет на какой-нибудь день, и опять его нет -- его действия непонятны для меня... О! Как безрассудна я была, когда выходила за него! Да! что делать! Девочки совсем не знают, что значит замужество! Состариться в девицах я страшилась, и выйти замуж -- считала за счастье! Но сколько горя, сколько страданий испытала я! Переходя с место на место, я до сих пор не знаю, что значит спокойствие; одно горе следовало за другим, одна неудача за другой -- и почему? Нет! нет! я устала, мне надоело,-- даже самая жизнь... Нет! Я хочу, я должна умереть!
-- Перестаньте отчаиваться, мисс, сказал Тифф, с горячностью. -- Потерпите немного... Тифф приготовит чай, и даст вам напиться. Тяжело, я это знаю; но времена переменчивы! Бог даст, всё поправится, миссис, подрастёт Тедди и будет помогать своей маме. Посмотрите! Где вы найдёте малютку, милее того, который лежит в этой колыбели? -- сказал Тиффи, с нежностью матери обращаясь к колыбели, где маленькая, кругленькая красная масса возрастающего человека начинала поднимать две ручонки и произносить невнятные звуки, как бы давая знать о своём существовании и желании, чтоб его заметили. -- Полли, поди ко мне, сказал он, опустив на пол Тедди, вынул из люльки ребёнка и долго, пристально и нежно смотрел на него сквозь стёкла огромных очков.-- Расправься, милочка моя! Вот так! Какие глазёнки у неё! Мамины, мамины, как две капли воды! О мой милый! Мисисс, посмотрите на него, -- сказал он, положив ребёнка подле матери. -- Видали ли вы что-нибудь милее этого создания? Ха! ха! ха! Хочешь, чтоб мама взяла тебя? Возьмёт, возьмёт, моя крошечка! А Тифф между тем приготовит чай! И через минуту Тифф стоял уже на коленях, тщательно укладывая под очагом концы обгорелых сучьев и раздувая огонь; поднявшееся облако белой золы обсыпало и курчавую голову негра и красный платок его, как снежными хлопьями; между тем Тедди деятельно занимался выдергиванием иголок из какого-то вязанья, висевшего подле очага. Раздув огонь, Тифф поставил на очаг закоптелый чайник, потом встал и увидел, что бедная больная мать крепко прижимала к груди своей младенца и тихонько плакала. В эту минуту, нестройная, угловатая, непривлекательная фигура Тиффа, с его длинными костлявыми руками, с его красным платком, накинутым на плечи, казалась черепахой, стоявшей на задних лапах. Больно было ему смотреть на эту сцену... Он снял очки и отёр крупные слёзы, невольно выступившие на его глаза. -- Ах Боже мой! Что это делает Тедди! Ай! Ай! Ай! он выдёргивает иголки из рукоделия мисс Фанни. Не хорошо, не хорошо, -- Тиффу стыдно за вас... И вы это делаете, когда мама ваша больна. Вы забыли, что надо быть умницей, иначе Тифф и сказочек не будет говорит! Оставьте же; сядьте вот на этот чурбан;-- это такой славный чурбан; посмотрите, какой хорошенький мох на нём! Ну вот так; сидите же смирно; дайте покой маме.
Ребёнок, как будто очарованный влиянием старого Тиффа, открыл свои большие, круглые, голубые глаза, и сидел на чурбане спокойно и с покорным видом, в то время, как Тифф отыскивал что-то в сундуке. Дневной свет в это время быстро уступал своё место вечернему сумраку. Тифф вынул из сундука пук лучины, и воткнув одну из них в расщелину другого чурбана, стоявшего подле очага, засветил её, проговорив:
-- Теперь повеселей будет!
После того он снова стал на колени, и начал раздувать уголь, который, как и вообще сосновый уголь, когда никто его не раздувал, постоянно хмурился и казался чёрным. Тифф раздувал сильно, не обращая внимание на облако золы, которая, окружая его, ложилась на ресницы и балансировала на кончике носа.