-- А, Тифф! Это ты?
Бойкая, весёлая девочка с голубыми глазками, лет восьми, подбежала к крыльцу.
-- Ах, мисс Фанни! Как я рад, что вы воротились! Ваша мама очень не здорова: ей очень худо сегодня. -- И потом, понижая свой голос до шёпота, сказал: -- Она очень плоха, предупреждаю вас. Как она плакала, мисс Фанни, когда я положил к ней малютку. Я очень беспокоюсь за неё, и желал бы, чтоб папа ваш воротился. Принесли ли вы лекарство?
-- Как же; вот оно!
-- И прекрасно! Я приготовил ей чай, и положу в него немного лекарства: это подкрепит её. Идите теперь к ней, а я наберу немного хворосту и разведу огонь. Масса Тедди обрадуется вам. -- Вы, верно, не забыли его и принесли ему гостинца. Девочка тихонько вошла в комнату и остановилась у постели, на которой лежала её мать.
-- Маменька! Я воротилась, -- сказала она тихо.
Бедное больное существо, лежавшее в постели, по-видимому находилось в том беспомощном, безнадёжном состоянии, когда жизнь, после плавания своего среди треволнений света, попадает на скалу, волны переливаются через неё и разбивают её душу. Накинув на голову конец полинявшего полога, маленькая Фанни склонилась к постели.
-- Маменька! маменька! -- сказала она, рыдая и слегка дотронувшись до матери.
-- Поди прочь! прочь дитя моё! О, я бы желала, чтоб тебя не было на свете! Я сожалею, что ты родилась на этот свет, и ты, и Тедди, и этот малютка! В этой жизни нет ничего, кроме скорби и страданий! Фанни! Не смей выходить замуж! Слышала ли? Не забудь этих слов!
Испуганная Фанни как окаменелая стояла подле кровати; между тем Тифф бережно положил под очаг связку хвороста, снял кипяток, налил его в старый, полуразбитый фаянсовый чайник и деятельно начал мешать в нём. В это время по лицу его пробежала тень негодования. Она постоянно сопровождалась угрюмым ворчаньем и всегда показывала, что душевное спокойствие негра нарушено. Так и теперь Тифф ворчал про себя: " Вольно же было самой выходить за белого! Я всегда был против этого! Как больно слушать её! Сердце так и разрывается на части!"