-- Полагаю, вам очень не нравится такой собеседник, как я, -- сказал Том, взяв стул и с шляпою на голове садясь в середине группы. -- Но, ведь и я имею такое же право сидеть здесь, как и всякий другой, продолжал он, выплёвывая табачную жвачку к ногам тётушки Несбит. По-моему, родственники должны иметь родственные чувства и радоваться при встрече друг с другом. А вы видите сами, джентльмены, есть ли тут родственные чувства? Вот это моя сестра. Вы поверите мне, если я скажу, что она не виделась со мной в течение четырёх лет! Вместо того, чтобы радоваться, она засела в угол, не хочет подойти ко мне, боится меня, как чумы. Поди же сюда, моя кошечка, и сядь ко мне на колени. Он сделал движение, чтоб привлечь Нину к себе. С выражением ужаса, Нина сопротивлялась, глядя на тётушку Несбит, которая, будучи ещё более испугана, сидела на диване, поджав ноги. Том в её глазах был хуже бешеной собаки. Обе они имели основательную причину ужасаться. В них ещё живо сохранились воспоминания о жестоких домашних ураганах, разражавшихся над всем семейством, когда Том Гордон возвращался домой. Нина помнила град проклятий и брани, ужасавший её, когда она была ещё ребёнком; помнила время, когда отец её, бледный как смерть, склонив голову на руку, вздыхал тяжелее, чем вздыхает отец, потерявший своего единственного сына. Поэтому нисколько не удивительно, что Нина, всегда неустрашимая и находчивая, сделалась вдруг боязливою и растерянною при возвращении Тома.
-- Том! -- ласково сказала она, подходя к нему, -- ты ещё не ужинал: не лучше ли тебе отправиться в столовую?
-- Нет, сказал он, обхватив её стан, и сажая её к себе на колени; -- напрасно ты хочешь выгнать меня из этой комнаты. Я знаю, что делаю! Скажи мне, продолжал он, удерживая её на коленях, -- который же из них лучше тебе нравится! К которому из них ты более благоволишь?
Клейтон встал и вышел на балкон; мистер Карсон попросил Гарри проводить его в отведённую спальню.
-- А-га! Разогнал их как бомбой! И в самом деле, Нина, сказать по правде, я чертовски голоден. Не могу понять, что могло задержать моего Джима так долго. Я послал его полями на почту. Ему бы следовало воротиться в одно время со мною. А! Вот он едет. Эй, ты, собака! -- вскричал он, подходя к дверям, против которых спускался с коня весьма чёрный негр. -- Есть ли письма?
-- Нет, мистер Том! Я дождался почты. Вот уже месяц, как почта приходит без писем. Я думаю, тут есть какая-нибудь путаница, по которой мешки с письмами попадают не туда, куда следует.
-- Чёрт возьми! Что же это значит? Послушай, Нина, -- сказал он, возвращаясь в залу, -- почему ты не предложишь мне ужина? Приезжаю домой, сюда, в отеческий дом, и что же? вижу людей, как будто приговорённых к смерти. Даже и ужина нет!
-- Помилуй, Том! Я несколько раз предлагала тебе и просила ужинать.
-- И -- эх! -- шёпотом сказал Джим, обращаясь к Гарри, -- вся беда в том, что он ещё только вполпьяна. Скажите, чтоб дали ему немножко рому, да ещё немножко, и тогда, как нельзя легче, можно стащить его в спальню.
Слова Джима оправдались. Том Гордон сел ужинать и в несколько минут прошёл все степени опьянения. Суровость уступила в нём место беспредельной нежности; он целовал Нину и тётушку Несбит; оплакивал свои пороки и сознавался в дурных своих поступках; смеялся и плакал всё слабее и слабее и наконец заснул на стуле, на котором сидел.