-- Іисусъ Христосъ! это кто же такой?
-- Это Господь,-- отвѣчалъ Томъ.
-- Я какъ будто слыхала о Господѣ Богѣ, о страшномъ судѣ и объ адѣ. Да, да, слыхала.
-- Но неужели никто не говорилъ тебѣ о Господѣ Іисусѣ, который любитъ насъ бѣдныхъ грѣшниковъ, который умеръ за насъ.
-- Ничего я этого не знаю,-- отвѣчала женщина,-- никто меня никогда не любилъ послѣ смерти моего старика.
-- Ты гдѣ росла?
-- Въ Кентукки. Мой хозяинъ поручалъ мнѣ воспитывать дѣтей на продажу, чуть они немного подрастали, онъ отправлялъ ихъ на рынокъ; подъ конецъ онъ и меня продалъ негроторговцу, а у него меня купилъ масса.
-- Отчего же ты начала пить?
-- Чтобы заглушить свое горе. Когда я сюда пріѣхала, у меня родился ребенокъ. Я надѣялась вырастить его, потому что нашъ масса не торгуетъ невольниками. Онъ былъ прехорошенькій! и миссисъ сначала онъ какъ будто понравился, онъ никогда не плакалъ, былъ такой толстенькій, просто прелесть! Но миссисъ заболѣла, и я должна была ухаживать за ней. Я заразилась отъ нея лихорадкой, и у меня пропало молоко; ребеночекъ исхудалъ такъ, что остались кожа да кости, а миссисъ не хотѣла покупать для него молока. Я ей говорила, что у меня нѣтъ молока, а она приказывала мнѣ кормить его тѣмъ, что всѣ ѣдятъ. Ребенокъ все худѣлъ и кричалъ, кричалъ день и ночь, а миссисъ сердилась и говорила, что это все упрямство, и что она хочетъ, чтобы онъ поскорѣй умеръ. Она не позволяла мнѣ брать его къ себѣ ночью, говорила, что онъ мнѣ не даетъ спать, и я ничего не могу работать днемъ. Она велѣла мнѣ спать въ своей комнатѣ, а его оставлять въ маленькомъ чуланчикѣ; и тамъ онъ кричалъ, бѣдняжечка и докричался въ одну ночь до того, что умеръ. Да, умеръ, а я стала пить, чтобы этотъ крикъ не слышался у меня въ ушахъ! Я пью и буду пить! Буду, хоть бы пришлось изъ-за этого идти въ адъ. Масса говоритъ, что я пойду въ адъ, а я говорю, я ужъ и теперь въ аду!
-- Ахъ ты, несчастная, несчастная!-- вскричалъ Томъ.-- Развѣ никто никогда не говорилъ тебѣ, что Іисусъ Христосъ любитъ тебя и умеръ за тебя? Развѣ тебѣ не говорили, что онъ можетъ помочь тебѣ, взять тебя на небо, и тамъ ты, наконецъ, успокоишься?