-- Кашель! Не говорите мнѣ о кашлѣ. Я всю жизнь страдаю отъ кашля. Когда мнѣ было столько лѣтъ, сколько теперь Евѣ, всѣ думали, что у меня чахотка. Мамми по цѣлымъ ночамъ просиживала около моей постели. Евинъ кашель ничего не значитъ!
-- Она слабѣетъ, у нея одышка.
-- Ну, у меня это было нѣсколько лѣтъ подъ рядъ; это чисто нервное.
-- Она такъ потѣетъ по ночамъ!
-- Я вотъ уже десять лѣтъ какъ потѣю по ночамъ. Сколько разъ, бывало, мое бѣлье до того смокнетъ, что хоть выжми; на рубашкѣ у меня нитки сухой не бываетъ, а простыни Мамми должна развѣшивать для просушки! Ева, конечно, такъ не потѣетъ!
Миссъ Офелія рѣшилась молчать. Но теперь, когда болѣзнь Евы стала очевидной, когда пригласили доктора, Марія вдругъ стала говорить совсѣмъ другое.
Она знала, она всегда предчувствовала, что ей суждено быть самою несчастною матерью. Здоровье ея окончательно разстроено, и при этомъ она должна видѣть, какъ ея единственная, ея безцѣнная дѣвочка съ каждымъ днемъ приближается къ могилѣ. Въ силу этого новаго несчастія Марія не давала Мамми спать по ночамъ, а днемъ сердилась и ворчала съ удвоенной энергіей.
-- Дорогая Мари, не говори такъ!-- остановилъ ее Сентъ-Клеръ,-- нельзя же сразу приходить въ отчаяніе!
-- Ты не знаешь чувствъ матери, Сентъ-Клеръ, ты никогда не понималъ меня.
-- Но не говори же такъ, какъ будто все уже кончено.