Дѣвочка лежала на подушкахъ, тяжело дыша, какъ бы отъ усталости, ея большіе, ясные глаза были широко отркыты и неподвижны. Ахъ, что выражали эти глаза, въ которыхъ было столько небеснаго? Все земное прошло, прошли и земныя страданія; но такъ величаво, такъ таинственно, такъ торжествующе было это просвѣтленное личико, что при взглядѣ на него невольно умолкали рыданья и жалобы. Всѣ стояли вокругъ нея, затаивъ дыханіе.
-- Ева!-- тихонько позвалъ Сентъ-Клеръ.
Она не слышала.
-- О, Ева, скажи намъ, что ты видишь? Что это такое?-- Свѣтлая, радостная улыбка пробѣжала по лицу ея, и она проговорила прерывающимся голосомъ:-- О, любовь, радость, миръ!-- затѣмъ вздохнула и перешла отъ смерти къ новой жизни.
Прощай, возлюбленное дитя! Свѣтлыя врата вѣчности закрылись за тобою; мы болѣе не увидимъ твоего кроткаго личика. О, какое горе для тѣхъ, кто видѣлъ, какъ ты возносилась на небеса, когда они проснутся и найдутъ надъ собой лишь холодное сѣрое небо будничной жизни, увидятъ, что ты навсегда ушла отъ нихъ.
ГЛАВА XXVII.
"Это послѣдняя дань землѣ". (Джонъ Адамсъ).
Статуетки и картины въ комнатѣ Евы были закрыты бѣлыми чахлами; въ ней слышались лишь тихіе голоса и заглушенные шаги, свѣтъ слегка пробивался сквозь закрытые ставни.
Постель была задрапирована бѣлымъ; на ней подъ сѣнью склонившагося ангела лежала малютка, уснувшая вѣчнымъ сномъ.
Она лежала одѣтая въ одно изъ тѣхъ простенькихъ бѣлыхъ платьицъ, которыя она обыкновенно носила при жизни; свѣтъ, проходя черезъ розовые занавѣсы ложился темными тонами на ея личико, смягчая мертвенную блѣдность ея. Длинныя рѣсницы нѣжно касались чистыхъ щекъ; голова слегка склонялась на бокъ, какъ бы въ естественномъ снѣ; но всѣ черты лица были проникнуты такимъ небеснымъ выраженіемъ, такою смѣсью блаженства и покоя, которыя ясно показывали, что это не земной, временный сонъ, но долгій священный покой, какой Господь даетъ избраннымъ Своимъ.