-- Топси, бѣдная дѣвочка,-- сказала она, приведя ее къ себѣ въ комнату,-- не отчаивайся такъ! Я могу любить тебя, хоть я и не похожа на нашу милую малютку. Она научила меня настоящей христіанской любви. Я могу тебя любить, я тебя люблю и помогу тебѣ вырости хорошей христіанкой.
Голосъ миссъ Офеліи говорилъ больше, чѣмъ ея слова, а еще болѣе краснорѣчивы были слезы, которыя текли по лицу ея. Съ этой минуты она пріобрѣла надъ душой одинокаго ребенка вліяніе, которое сохранилось на всю жизнь.
-- О, моя Ева, какъ мало прожила ты на свѣтѣ и какъ много добра сдѣлала,-- мелькнуло въ умѣ Сентъ-Клера.-- Какой-то отчетъ я дамъ за всю свою долгую жизнь!
Нѣсколько времени въ комнатѣ умершей раздавался сдержанный шопотъ и тихіе шаги: это слуги приходили посмотрѣть на покойницу; потомъ принесли гробикъ, потомъ были похороны; кареты подъѣзжали къ подъѣзду, чужіе люди приходили и садились, появились бѣлые шарфы и ленты, креповыя повязки и траурныя платья; кто-то читалъ Библію, кто-то молился, и Сентъ-Клеръ жилъ, ходилъ, двигался, какъ человѣкъ, выплакавшій всѣ слезы. До послѣдней минуты онъ видѣлъ одно только: золотистую головку въ гробу, потомъ головку закрыли покрываломъ, крышка гроба опустилась. Онъ пошелъ вмѣстѣ съ другими въ маленькій уголокъ въ концѣ сада; тамъ, около дерновой скамейки, на которой она такъ часто сидѣла и читала, и пѣла съ Томомъ, вырыта была маленькая могилка. Сентъ-Клеръ стоялъ подлѣ нея и тупо смотрѣлъ внизъ. Онъ видѣлъ, какъ спускали гробикъ, онъ смутно слышалъ торжественныя слова: "Азъ есмь воскресеніе и животъ вѣчный; вѣруяй въ Меня аще и умретъ, оживетъ"! и когда могилу засыпали землей, онъ никакъ не могъ представить себѣ, что въ этой могилѣ скрыта отъ него его Ева.
Нѣтъ, это и была не Ева, а лишь бренная оболочка того просвѣтленнаго, безсмертнаго существа, которое воскреснетъ въ день второго пришествія Христа!
Потомъ чужіе уѣхали, а свои близкіе вернулись въ домъ, гдѣ имъ не суждено было больше видѣть ее. Комната Маріи была завѣшена темными занавѣсями, она лежала въ постели рыдала, стонала и ежеминутно звала слугъ. Слугамъ некогда плакать, да и съ какой стати? вѣдь это ея, ея собственное горе; она была вполнѣ убѣждена, что никто на землѣ не чувствуетъ, и не можетъ, и не хочетъ чувствовать такъ сильно, какъ она.
-- Сентъ-Клеръ не пролилъ ни одной слезинки,-- говорила она,-- онъ не можетъ сочувствовать мнѣ; удивительно до чего онъ жестокъ и безчувственъ, вѣдь онъ долженъ же понимать, какъ я страдаю.
Люди настолько довѣряютъ своимъ глазамъ и ушамъ, что большинство слугъ искренно думало, что миссъ всѣхъ больше огорчена, особенно когда съ Маріей стали дѣлаться истерическіе припадки, она послала за докторомъ и, наконецъ, объявила, что умираетъ. Поднялась общая суматоха, приносили горячія бутылки, грѣли фланель, суетились, бѣгали, и это отвлекало мысли отъ свѣжей утраты.
Томъ не раздѣлялъ мнѣнія большинства, его неудержимо влекло къ господину. Онъ ходилъ за нимъ по пятамъ и постоянно слѣдилъ за нимъ внимательнымъ, грустнымъ взглядомъ. Когда онъ видѣлъ, какъ Сентъ-Клеръ сидѣлъ блѣдный и спокойный въ комнатѣ Евы и держалъ въ рукахъ ея маленькую Библію, но не различалъ ни слова, ни буквы въ открытой книгѣ, Томъ прочелъ въ этомъ сухомъ, неподвижномъ взорѣ большое горе, чѣмъ во всѣхъ рыданіяхъ и причитаніяхъ Маріи.
Черезъ нѣсколько дней Сентъ-Клеръ вернулся въ городъ; Августинъ, не находившій себѣ мѣста отъ тоски, жаждалъ перемѣны, надѣялся, что она дастъ новое направленіе его мыслямъ. Они покинули виллу и садъ съ маленькой могилкой и вернулись въ Новый Орлеанъ. Сентъ Клеръ бродилъ по улицамъ города и старался наполнить пустоту въ своемъ сердцѣ дѣловыми хлопотами, возбужденіемъ и постояннымъ движеніемъ; люди, встрѣчавшіе его на улицѣ или въ кафе, догадывались о его потерѣ только по крепу на его шляпѣ. Онъ улыбался, разговаривалъ, читалъ газеты, разсуждалъ о политикѣ и занимался дѣлами. Кто же могъ замѣтить, что подъ этой внѣшней бодростью скрывается сердце мрачное и безмолвное, какъ могила?