И Томъ сталъ молиться отъ всего сердца, со всей силою своей вѣры, молиться за отходящую душу, которая такъ печально глядѣла изъ этихъ большихъ скорбныхъ голубыхъ глазъ. Онъ молился, обливаясь слезами, рыдая.
Когда Томъ пересталъ говорить, Сентъ-Клеръ взялъ его за руку, пристально посмотрѣлъ на него, но не сказалъ ни слова. Онъ закрылъ глаза, но не выпускалъ руки Тома: въ преддверіи вѣчности черная и бѣлая рука сжимали другъ друга, какъ равныя. По временамъ онъ повторялъ прерывающимся шопотомъ:-- Вспомни Іисусе благій... чтобы не погибнуть мнѣ въ тотъ страшный день...
Очевидно, ему вспоминались слова, которыя онъ пѣлъ въ этотъ вечеръ, слова мольбы, обращенныя къ безконечному милосердію. Губы его шевелились, произнося отдѣльныя строфы гимна.
-- Онъ бредитъ, душа его томится,-- замѣтилъ докторъ.
-- Нѣтъ, она возвращается домой, наконецъ, наконецъ-то,-- произнесъ Сентъ-Клеръ твердымъ голосомъ.
Усиліе, съ которымъ онъ проговорилъ эти слова, истощило его. Мертвенная блѣдность покрыла лицо его; но съ тѣмъ вмѣстѣ на него снизошло чудное выраженіе покоя, какое бываетъ у засыпающаго, усталаго ребенка.
Такъ пролежалъ онъ нѣсколько минутъ. Они видѣли, что смерть уже наложила на него свою могучую руку.
Передъ тѣмъ, какъ испустить послѣднее дыханіе, онъ открылъ глаза, засіявшіе радостью, какъ бы при видѣ любимаго человѣка, проговорилъ:-- Мама!-- и скончался.