Эти двѣ женщины, назовемъ ихъ Сусанна и Эммелина, принадлежали одной доброй и благочестивой барынѣ въ Новомъ Орлеанѣ, которая заботливо воспитывала и учила ихъ. Онѣ умѣли читать и писать, усердно учились закону Божію и жили такъ счастливо, какъ только возможно въ ихъ положеніи. Но всѣмъ имѣніемъ ихъ покровительницы завѣдывалъ ея единственный сынъ. Вслѣдствіе своей небрежности и расточительности, онъ надѣлалъ долговъ и въ концѣ концовъ обонкрутился. Однимъ изъ главныхъ кредиторовъ его была почтенная фирма Б. и К°. въ Нью-Іоркѣ. Она написала своему Ново-Орлеанскому повѣренному, а тотъ наложилъ запрещеніе на имущество (главную часть его составляли эти двѣ женщины и рабочіе, работавшіе на плантаціи) и сообщилъ объ этомъ въ Нью-Іоркъ. Г. Б. былъ, какъ мы говорили выше, хорошій христіанинъ и житель свободнаго штата; онъ почувствовалъ себя неловко. Ему непріятно было торговать рабами, торговать человѣческими душами очень непріятно. Но вопросъ шелъ о тридцати тысячахъ долларовъ, а это сумма большая, нельзя было потерять ее изъ-за принципа. И вотъ, послѣ сильнаго колебанія, поговоривъ съ тѣми, кто, какъ онъ зналъ, посовѣтуютъ ему не терять своего, Б. написалъ повѣренному, что предоставляетъ ему вести дѣло, какъ онъ найдетъ лучшимъ, а вырученныя деньги проситъ переслать ему, Б.
На другой день послѣ того какъ это письмо пришло въ Новый Орлеанъ, Сусанна и Эммелина были отправлены въ складъ, гдѣ должны были ждать общаго аукціона. Лица ихъ слабо вырисовываются при лунномъ свѣтѣ, который проникаетъ сквозь рѣшетку окна, но мы можемъ подслушать ихъ разговоръ. Обѣ онѣ плачутъ, но каждая плачетъ тихонько, чтобы другая не слышала.
-- Мама, положи голову ко мнѣ на колѣни и постарайся хоть немного поспать,-- говоритъ дѣвушка, стараясь казаться спокойной.
-- Я не хочу спать, Эмъ,-- отвѣчала женщина,-- я не могу! Вѣдь это послѣдняя ночь, что мы проводимъ вмѣстѣ.
-- О, мама, не говори такъ! Можетъ быть, насъ купятъ вмѣстѣ. Кто знаетъ?
-- Если бы дѣло касалось кого нибудь посторонняго, я бы также разсуждала, Эмъ,-- отвѣчала женщина;-- но я такъ боюсь потерять тебя, что преднижу все дурное.
-- Отчего, мама? Смотритель сказалъ, что мы обѣ хорошій товаръ, и что за насъ дадутъ порядочную цѣну.
Сусанна вспомнила всѣ взгляды и слова смотрителя, съ тоской вспомнила, какъ онъ осматривалъ руки Эммелины, приподнималъ ея локоны и объявилъ, что она первый сортъ. Сусанна была воспитана въ правилахъ христіанской религіи, привыкла каждый день читать Библію; видѣть что ея дочь продаютъ на стыдъ и позоръ было для нея такъ же ужасно, какъ для всякой другой матери христіанки; но ей не на что было надѣяться, у нея не было защиты.
-- Мама, какъ было бы хорошо, если бы тебя взяли въ какое нибудь семейство кухаркой, а меня горничной или швеей.