По этой дорогѣ тоскливо ѣхать даже путнику на хорошей лошади и съ туго набитымъ кошелькомъ, но еще болѣе тяжелой, безотрадной должна была она казаться невольнику, который съ каждымъ шагомъ удалялся отъ всего, что онъ любилъ, о чемъ молился.
Такъ подумалъ бы всякій при видѣ унылаго, выраженія этихъ черныхъ лицъ, переводившихъ покорные, усталые взгляды съ одного предмета на другой. Симонъ, напротивъ, казался очень веселымъ и но временамъ прикладывался къ фляжкѣ со спиртомъ, лежавшей въ его карманѣ.
-- Слушайте! эй вы!-- крикнулъ онъ оборачиваясь и замѣтивъ печальныя лица негровъ; -- затяните-ка пѣсню, ребята, живо.
Негры переглянулись; "ну, живѣй!" -- повторилъ хозяинъ, и бичъ свистнулъ въ его рукѣ. Томъ запѣлъ методистскій гимнъ:
Іерусалимъ, блаженная родина,
Имя мнѣ вѣчно дорогое!
Когда придетъ конецъ моимъ скорбямъ?
Когда я радости твои...
-- Молчи, черный болванъ!-- закричалъ Легри,-- очень мнѣ нуженъ твой проклятый методизмъ! Я говорю, ребята, затяните порядочную пѣсню, веселую, живѣй!
Одинъ изъ негровъ запѣлъ безсмысленную пѣсню, распространенную среди невольниковъ: