Масса видѣлъ, какъ звѣря я поймалъ,
Гей, ребята, гей!
Онъ хохоталъ до упаду, а мѣсяцъ выплывалъ.
Го, то, ребята, гей,
Го! гой! Ги, ге, го!
Пѣвецъ повидимому самъ сочинялъ слова обращая вниманіе исключительно на риѳму и не заботясь о смыслѣ; всѣ остальные подхватывали хоромъ припѣвъ:
Го! го! ребята, гей!
Го! гой! Ги, ге, го!
Они пѣли громко, заставляя себя казаться веселыми; но никакой вопль отчаянія, никакія слова страстной мольбы не могли бы выразить такого глубокаго горя, какое слышалось въ этомъ дикомъ припѣвѣ. Казалось, бѣдное, нѣмое сердце запуганнаго, закованнаго въ цѣпи невольника нашло пріютъ въ святилищѣ музыки, нашло въ этихъ нечленораздѣльныхъ звукахъ языкъ для молитвы Богу. Да, въ этихъ звукахъ была молитва, но Симонъ не слышалъ. Онъ слышалъ только, что ребята поютъ громко, и былъ доволенъ, что сумѣлъ подбодрить ихъ.
-- Ну, милашка,-- сказалъ онъ, обращаясь къ Эммелинѣ и положивъ руку ей на плечо,-- вотъ мы сейчасъ и дома!