Когда Легри сердился и бранился Эммелина замирала отъ страха; но когда онъ дотрагивался до нея, когда онъ говорилъ съ ней, какъ въ эту минуту, ей хотѣлось, чтобы онъ лучше прибилъ ее. Онъ смотрѣлъ на нее съ такимъ выраженіемъ, что вся душа ея переворачивалась, а по тѣлу пробѣгала дрожь. Она инстинктивно прижималась къ мулаткѣ, сидѣвшей рядомъ съ ней, какъ будто это была ея мать.
-- Ты никогда не носила сережекъ?-- спросилъ онъ, взявъ ее за ушко своими грубыми пальцами.
-- Нѣтъ, масса!-- отвѣчала Эммелина, дрожа и опуская голову.
-- Ну, я тебѣ подарю пару сережекъ, когда мы пріѣдемъ домой, только будь умницей. Не бойся меня, я не буду заставлять тебя много работать. Тебѣ у меня хорошо будетъ, ты будешь жить барыней, только будь умница!
Легри напился до того, что сталъ очень милостивымъ. Какъ разъ въ это время показались заборы, окружавшіе плантацію. Имѣніе это принадлежало раньше человѣку богатому и со вкусомъ, который не жалѣлъ денегъ на украшеніе усадьбы. Онт умеръ несостоятельнымъ должникомъ, а имѣніе съ торговъ досталось Легри, который пользовался имъ, какъ и всѣмъ остальнымъ исключительно для наживанья денегъ. Усадьба имѣла жалкій, нищенскій видъ, какъ всегда бываетъ, когда все сдѣланное прежнимъ владѣльцемъ приходитъ въ упадокъ.
Нѣкогда гладкая, бархатистая лужайка передъ домомъ, съ разбросанными по ней цвѣтущими кустами, заросла высокой, спутанной травой; тамъ и сямъ были вбиты колья для привязыванья лошадей; около нихъ земля была вытоптана, валялись сломанныя ведра, пучки колосьевъ и разный мусоръ. Мѣстами чахлый жасминъ или жимолость свѣшивались съ изящной колонки, которая теперь покривилась, такъ какъ и она служила для привязыванья лошадей. Большой садъ весь заросъ сорными травами, надъ которыми кое-гдѣ возвышалось какое нибудь заброшенное тропическое растеніе. Въ оранжереѣ не было оконныхъ рамъ, на заплеснѣвшихъ полкахъ стояло нѣсколько цвѣточныхъ горшковъ, съ твердой какъ камень землей, изъ которой торчали палочки съ засохшими листьями, показывавшими, что это были когда-то растенія.
Повозка катилась по заросшему травой шоссе, обсаженному съ обѣихъ сторонъ изящными китайскими деревцами съ вѣчно зеленой листвой. Повидимому, ихъ однихъ не испортила и не измѣнила небрежность окружающихъ: такъ въ благородной душѣ добродѣтель коренится до того глубоко, что она лишь крѣпнетъ и развивается среди общаго упадка и разрушенія.
Домъ былъ въ свое время большой и красивый, построенный, какъ обыкновенно строются дома на югѣ: широкая двухэтажная веранда окружала его со всѣхъ сторонъ и двери всѣхъ комнатъ выходили на нее. Снизу ее поддерживали каменные столбы.
Но и домъ имѣлъ унылый, неуютный видъ. Часть оконъ была заколочена досками, въ другихъ были выбиты стекла, ставни висѣли на одной петлѣ,-- все говорило о грубой небрежности и запущенности.
На землѣ повсюду валялись обрѣзки досокъ, солома, старые, сломанные боченки и ящики. Три или четыре свирѣпыя собаки, разбуженныя стукомъ колесъ повозки, выскочили откуда-то и набросились, было, на Тома и его товарищей. Выбѣжавшіе вслѣдъ за ними слуги съ трудомъ могли удержать ихъ.