-- Видите, что вамъ будетъ!-- сказалъ Легри, лаская собакъ съ злобнымъ самодовольствомъ и обращаясь къ Тому и его товарищамъ,-- видите, что вамъ будетъ, если вы вздумаете бѣжать. Эти собаки пріучены у меня выслѣживать негровъ. Они нисколько не задумавшись, загрызутъ любого изъ васъ. Смотрите, помните это!
-- Ну что, Самбо, какъ дѣла?-- обратился онъ къ оборванному негру въ шляпѣ безъ признака полей,-- который все время старался прислужиться ему.
-- Дѣла первый сортъ, масса.
-- Квимбо,-- спросилъ Легри у другого негра, все время старавшагося обратить на себя его вниманіе,-- ты не забылъ, что я тебѣ приказывалъ?
-- Какъ можно забыть? Извѣстно, все такъ и сдѣлалъ!
Эти два негра были главными работниками на плантаціи.
Легри развивалъ въ нихъ свирѣпость и жестокость такъ же систематично, какъ въ своихъ бульдогахъ; и вслѣдствіе частыхъ упражненій они въ этихъ свойствахъ нисколько не уступали собакамъ. Вообще замѣчено -- и многіе ставятъ это въ упрекъ цѣлой расѣ -- что надсмотрщики-негры бываютъ обыкновенно болѣе взыскательны и жестоки, чѣмъ бѣлые. Это просто показываетъ, что негры болѣе принижены и угнетены, чѣмъ бѣлые. То же явленіе повторяется у всѣхъ угнетенныхъ расъ на всемъ свѣтѣ. Рабъ всегда превращается въ тирана, какъ только представится возможность.
Легри, подобно многимъ деспотамъ, о которыхъ мы читаемъ въ исторіи, управлялъ своей плантаціей путемъ раздѣленія силъ. Самбо и Квимбо отъ души ненавидѣли другъ друга; рабочіе всѣ безъ исключенія отъ души ненавидѣли ихъ, и, возстановляя однихъ противъ другихъ, онъ былъ увѣренъ, что отъ одной изъ борющихся сторонъ непремѣнно узнаетъ, что дѣлается на плантаціи.
Человѣкъ не можетъ жить совершенно безъ общества; и Легри допускалъ своихъ двухъ приближенныхъ до нѣкотораго грубаго панибратства съ собой, при чемъ, однако, это панибратство могло каждую минуту прекратиться весьма печальнымъ для нихъ образомъ; при малѣйшемъ поводѣ каждый изъ нихъ всегда готовъ былъ по первому знаку господина броситься на другого и отомстить ему за все.
Когда они стояли такимъ образомъ передъ Легри, ихъ можно было принять за отличный примѣръ той истины, что загрубѣлый человѣкъ ниже животнаго. Ихъ грубыя, темныя, лица; большіе глаза, которыми они завистливо глядѣли другъ на друга: непріятный гортанный, полуживотный звукъ ихъ голосовъ; ихъ рваныя одежды, развѣвавшіяся по вѣтру -- все это удивительно соотвѣтствовало общему отталкивающему и убогому виду усадьбы.