-- Эй, Самбо!-- сказалъ Легри,-- сведи этихъ молодцовъ въ поселокъ, а вотъ эту бабу я привезъ для тебя, я вѣдь тебѣ обѣщалъ!-- онъ отцѣпилъ мулатку, скованную съ Эммелиной, и толкнулъ ее къ Самбо.
Женщина отшатнулась и, отступая назадъ, проговорила:
-- О, масса! у меня остался мужъ въ Новомъ Орлеанѣ.
-- Ну такъ что-жъ? а здѣсь развѣ тебѣ не нужно мужа? Не толкуй пустяковъ -- иди, куда велятъ!-- Легри замахнулся бичемъ.
-- А ты, сударыня,-- обратился онъ къ Эммелинѣ,-- пойдемъ-ка со мной.
Въ окнѣ дома мелькнуло чье-то темное, сердитое лицо. Когда Легри отворилъ дверь, женскій голосъ проговорилъ что-то рѣзкимъ, повелительнымъ тономъ. Томъ, съ тревожнымъ участіемъ слѣдившій за Эммелиной, замѣтилъ это и услышалъ, какъ Легри сердито отвѣтилъ:-- Держи языкъ за зубами! Я что хочу, то и дѣлаю, мнѣ наплевать на тебя!
Томъ не слыхалъ ничего больше, такъ какъ долженъ былъ идти съ Самбо въ поселокъ. Поселокъ состоялъ изъ жалкихъ лачугъ, расположенныхъ рядами вдали отъ усадьбы. Онѣ имѣли грязный, унылый, нищенскій видъ. Сердце Тома сжалось. Онъ утѣшалъ себя мыслью, что будетъ жить въ хижинѣ, хотя самой простой, но которую ему можно будетъ держать въ порядкѣ и чистотѣ, гдѣ у него будетъ полочка для его Библіи, и гдѣ онъ будетъ проводить въ уединеніи часы, свободные отъ работы. Онъ заглянулъ въ одну, другую лачугу. Это были какія-то конуры безъ всякой мебели, за исключеніемъ кучи грязной соломы, брошенной на полъ, т. е. просто на голую землю, утрамбованную ногами негровъ.
-- Которая же будетъ моя?-- покорно спросилъ Томъ.
-- Не знаю. Иди хоть вотъ въ эту; тутъ, кажись, еще будетъ мѣсто для одного; у насъ во всѣхъ биткомъ набито негровъ, просто не знаю, куда дѣвать новыхъ.
* * *