Это были благодатные дни въ жизни Легри. Добрые ангелы звали его къ себѣ; онъ почти сталъ вѣрующимъ и Божественное милосердіе простирало къ нему Свою руку. Сердце его смягчилось, въ немъ происходила борьба, но грѣхъ побѣдилъ, и онъ возсталъ всѣми силами своей грубой природы противъ убѣжденій собственной совѣсти. Онъ сталъ пить и буянить, сдѣлался еще болѣе грубымъ и необузданнымъ, чѣмъ былъ раньше. И вотъ, однажды ночью, когда мать въ порывѣ отчаянія, стояла передъ нимъ на колѣняхъ, онъ оттолкнулъ ее отъ себя, бросилъ ее безчувственную на полъ и съ грубыми ругательствами поспѣшилъ на корабль. Послѣ этого Легри ничего не слыхалъ о матери, пока однажды вечеромъ, когда онъ кутилъ съ пьяной компаніей, ему не подали письмо. Онъ открылъ его, локонъ длинныхъ вьющихся волосъ выпалъ изъ него и обвился вокругъ его пальца. Въ письмѣ говорилось, что мать его умерла, и что, умирая, она благословила и простила его.
Зло обладаетъ страшными чарами, которыя оскверняютъ самые святые предметы и превращаютъ ихъ въ призраки, полные ужаса. Эта блѣдная, любящая мать, ея предсмертныя молитвы, ея прощеніе -- все это вызвало въ порочномъ сердцѣ Легри лишь негодованіе и страхъ передъ грознымъ судомъ, передъ возмездіемъ. Онъ сжегъ волосы и сжегъ письмо. Когда онъ увидѣлъ, какъ они сжигаются и шипятъ въ огнѣ, его охватила дрожь при мысли о вѣчномъ пламени. Онъ пытался утопить воспоминанія въ винѣ, въ кутежахъ, въ буйныхъ оргіяхъ; но часто, глубокою ночью, когда царящая вокругъ торжественная тишина заставляетъ грѣшника поневолѣ оставаться наединѣ со своей душой, онъ видалъ эту блѣдную мать у своего изголовья, онъ чувствовалъ, какъ мягкіе волосы обвиваются вокругъ его пальцевъ; тогда холодный потъ покрывалъ лицо его, и онъ въ ужасѣ вскакивалъ съ постели. Вы, которые удивляетесь, читая въ одномъ и томъ же евангеліи, что Богъ есть любовь и что Богъ -- всепожирающій пламень, развѣ вы не понимаете, что для души, погрязшей въ порокахъ, совершенная любовь представляется страшнѣйшей пыткой, печатью и приговоромъ безысходнаго отчаянія.
-- Чортъ побери!-- ворчалъ Легри про себя,-- попивая свой пуншъ,-- гдѣ онъ это досталъ... какъ двѣ капли воды похожъ на... Тьфу! Я думалъ, что уже позабылъ... Будь я проклятъ, если повѣрю, что можно что нибудь забыть! Дьявольщина! Однако, не ладно сидѣть тутъ одному! Позвать развѣ Эммъ? Она ненавидитъ меня, глупая обезьянка! Ну, да все равно! Я заставлю ее придти!
Легри вышелъ въ широкія сѣни, откуда шла вверхъ когда-то прекрасная винтовая лѣстница. Теперь она была грязна, завалена ящиками и разною дрянью. Ступеньки, не покрытыя ковромъ, вились вверхъ въ темное пространство, неизвѣстно куда. Блѣдный свѣтъ луны пробивался сквозь разбитое вѣерообразное окно надъ дверью, воздухъ былъ сырой и затхлый, словно въ погребѣ
Легри остановился на первой ступенькѣ и услышалъ пѣніе. Въ этомъ мрачномъ домѣ оно показалось ему чѣмъ-то страннымъ и сверхъестественнымъ, можетъ быть, потому, что нервы его уже были напряжены. Эй! что это такое?
Сильный, выразительный голосъ пѣлъ гимнъ весьма распространенный среди невольниковъ:
О, будетъ горе, горе, горе,
О, будетъ горе у престола Судіи -- Христа!
-- Проклятая дѣвчонка!-- вскричалъ Легри.-- Я заставлю ее замолчать! Эммъ! Эммъ!-- звалъ онъ ее хриплымъ голосомъ; но ему отвѣчало лишь насмѣшливое эхо стѣнъ. Голосъ подолжалъ:
Дѣти съ родителями разлучатся!