Дѣти съ родителями разлучатся,
Разлучатся и во вѣкъ не встрѣтятся!
Ясно и звучно раздавался въ пустыхъ сѣняхъ припѣвъ:
О, будетъ горе, горе, горе,
О будетъ горе у престола судіи -- Христа!
Легри остановился. Ему было бы стыдно признаться, но крупныя капли пота выступили у него на лбу, сердце его сильно билось отъ страха; ему даже показалось, будто что-то бѣлое и блестящее мелькаетъ въ комнатѣ сзади него, и онъ дрожалъ при мысли, что вдругъ ему явится призракъ его покойной матери.
-- Я знаю одно,-- сказалъ онъ, возвращаясь невѣрными шагами въ гостиную и садясь на стулъ.-- Я оставлю этого негра въ покоѣ! Зачѣмъ мнѣ понадобилось брать въ руки его проклятую бумажку! Теперь я навѣрно околдованъ. У меня съ самой той минуты начались дрожь и потъ! Откуда досталъ онъ эти волоса? Не можетъ быть, чтобы это были тѣ самые! Я сжегъ тѣ, я это отлично помню. Вотъ была бы штука, если бы волоса могли воскресать.
Да, Легри! Этотъ золотистый локонъ былъ околдованъ; каждый волосокъ его заключалъ въ себѣ чары, нагонявшія на тебя ужасъ и угрызенія совѣсти, чары, ниспосланныя тебѣ высшею властью, чтобы удержать твои жестокія руки отъ истязанія беззащитныхъ!
-- Эй вы!-- закричалъ Легри, топнувъ ногой и свистнувъ собакамъ,-- проснитесь кто-нибудь! Идите посидѣть со мной!-- Но собаки посмотрѣли на него полусонно и опять заснули.
-- Надо позвать Самбо и Квимбо, пусть они попоютъ да пропляшутъ какой-нибудь свой адскій танецъ, это разгонитъ всѣ мои страшныя мысли,-- сказалъ Легри. Онъ надѣлъ шляпу, вышелъ на веранду и протрубилъ въ рогъ, какъ обыкновенно дѣлалъ, чтобы позвать своихъ надсмотрщиковъ.