-- Конечно, дитя мое, слова эти были суровы; но тогда я была въ Египтѣ, я блуждала въ пустынѣ Синая; я слышала трубный звукъ и слова Божіи, но не видѣла самого Бога.... Я вышла изъ комнаты молча. Между мною и миссъ Гарритъ легла теперь ужаснѣйшая бездна; слова не могли перелетать черезъ нее. Я дѣлала свое дѣло, и дѣлала охотно; но говорить съ ней я не хотѣла. Тогда только, дитя мое, вспомнила я давнишнія слова моей матери; я вспомнила слова: "Дочь моя, когда посѣтитъ тебя горе, проси Господа помочь тебѣ". Только теперь я увидѣла, что никогда еще не просила Его помощи, и сказала про себя; Господь не поможетъ мнѣ теперь; Онъ не возвратить мнѣ Альфреда. А между тѣмъ, я хотѣла обрести Господа, потому что не знала, куда дѣться съ своимъ горемъ. Я хотѣла придти показать: Господи, Ты видишь что сотворила эта женщина! Я хотѣла представить Ему на судъ это дѣло, и узнать, вступится ли Онъ за меня. Ахъ, миссъ Нина, вы себѣ и представить не можете, чѣмъ казался мнѣ въ то время міръ и все, что находится въ мірѣ! Все какъ будто предано было собственному своему произволу. И эти христіане еще называютъ себя христіанами, говорятъ, что они наслѣдуютъ Царство Небесное, а сами такъ поступаютъ! Я искала Господа и денно и нощно. Много и ночей проводила въ лѣсахъ, лежала на землѣ, взывала и плакала, но никто не услышалъ меня. О, какими странными казались мнѣ звѣзды, когда я смотркла на нихъ! Они мигали мнѣ такъ спокойно и такъ торжественно, но не говорили ни слова! Иногда я выходила изъ себя и хотѣла бы прорваться сквозь небо. Я искала Бога, я имѣла нужду до Него и должна была найдти Его. Однажды я слышала, какъ читали изъ священнаго Писанія, что Богъ явился одному человѣку на гумнѣ. и я подумала, что еслибь у меня было гумно, онъ и мнѣ, можетъ быть, также бы явился. Поэтому я избрала себѣ мѣстечко подъ деревомъ и уравняла его, стоптавъ землю, сколько моихъ силъ было, ногами, и придавъ ему такимъ образомъ видъ гумна. Я стала молиться,-- но Господь не пришелъ.
"-- Однажды назначенъ былъ большой митингъ подъ открытымъ небомъ, и я подумала: "схожу туда и посмотрю, не найду ли тамъ Господа." -- Миссъ Гарритъ отпускала людей своихъ на митинги каждое воскресенье. И вотъ я отправилась слушала пѣніе, подошла къ алтарю, слушала проповѣдь, и все таки на душѣ не стало легче. Меня не тронуло ни пѣніе, ни проповѣдь. Я слышала, какъ читали изъ Библіи: "О если бы я зналъ, гдѣ обрѣсти его. Я бы пришелъ даже къ его сѣдалищу. Я бы изложилъ передъ нимъ мою мольбу. Я бы наполнилъ уста мои доказательствами." Эти слова, конечно, согласовались съ моимъ желаніемъ. Наконецъ, наступилъ темный вечеръ; вездѣ запылали костры, повсюду раздавалось пѣніе божественныхъ гимновъ; и я снова пошла слушать проповѣдь. Проповѣдь говорилъ мужчина, блѣдный, худощавый, съ черными глазами и черными волосами. Мнѣ кажется, этой проповѣди я никогда не забуду. Онъ говорилъ на текстъ: "Кто не пощадилъ своего Сына, но добровольно принесъ его въ жертву за насъ всѣхъ, тотъ не ужели, вмѣстѣ съ этой жертвой, не отдастъ намъ всего?" -- Слова эти съ перваго раза поразили меня, потому что я сама лишилась сына. Послѣ того онъ разсказалъ намъ, кто такой былъ Сынъ Божій. О, какъ прекрасенъ былъ онъ! Какъ распространялъ Онъ между людьми Божественное ученіе! И потомъ какъ взяли его, положили терновый вѣнець на главу его, распяли на крестѣ, и прокололи Его копьемъ. Богъ до такой степени любилъ насъ, что допустилъ своего возлюбленнаго сына перенести за наши грѣхи всѣ эти страданія. Дитя мое! я встала, подошла къ алтарю, пала на колѣни и, прильнувъ къ землѣ, молилась такъ долго, что окружавшіе говорили, что я упала въ обморокъ. Быть можетъ я и была въ обморокѣ. Гдѣ находилась я тогда,-- не знаю; но я увидѣла Господа. Сердце мое какъ будто замерло во мнѣ. Я видѣла Его, страдающаго за насъ, и такъ терпѣливо переносящаго свои страданія. Я видѣла, какъ Онъ любилъ насъ! всѣхъ насъ, всѣхъ до единаго! Насъ, которые такъ ненавидимъ другъ друга. Я поняла тогда, что значитъ ненавидѣть, какъ я ненавидѣла.
"-- Господи! сказала я:-- я прощаю имъ! Господи! я никогда еще не видѣла Тебя, я ничего не знала... я была жалкая грѣшница! Я больше не буду ненавидѣть! Я чувствовала, что сердце мое наполнялось чувствомъ любви.-- Господи! сказала я: -- я могу любить даже бѣлыхъ!-- Чувство любви переполнило мое сердце, и я продолжала: -- Господи! Я люблю бѣдную миссъ Гарритъ, которая продала всѣхъ моихъ дѣтей, и была причиною смерти моего бѣднаго Альфреда! Я люблю ее!-- И вотъ, дитя мое, я была побѣждена Агнцемъ, кровію Агнца! Еслибъ это былъ левъ, я бы еще можетъ быть поборолась съ нимъ! Агнецъ побѣдилъ меня!
"-- Когда пришла я въ себя, я чувствовала себя не лучше ребенка. Я пошла прямо въ домъ миссъ Гарритъ, и не смотря, на то, что со дня смерти Альфреда не обмѣнялась съ ней кроткимъ, миролюбнымъ словомъ, я вошла въ ея спальню. Она была нездорова, казалась необыкновенно блѣдною, желтою. Бѣдняжка! сынъ ея напился пьянымъ и жестоко оскорбилъ ее. Я вошла и сказала: -- миссъ Гарритъ, я видѣла Господа! Миссъ Гарритъ, во мнѣ уже болѣе нѣтъ ожесточенія; я прощаю васъ и люблю отъ всего сердца, какъ прощаетъ Господь и любитъ насъ всѣхъ. Вы бы посмотрѣли, моя милочка, какъ плакала эта женщина! Милли, сказала она: -- я величайшая грѣшница. Мы обѣ грѣшницы, миссъ Гарритъ, отвѣчала я: -- но Господь предалъ себя за насъ обѣихъ; ужь если Онъ любитъ насъ, жалкихъ грѣшницъ, то мы не должны ненавидѣть другъ друга, Вы были введены въ искушеніе, миссъ Гарритъ, продолжала я, стараясь оправдать ея поступки: -- но Господь простилъ насъ обѣихъ. Послѣ того я уже не стѣснялась. И въ самомъ дѣлѣ, дитя мое, вѣдь мы все же сестры по Господу. Я несла ея бремя, она несла мое. И, Боже мой! ея бремя было тяжелѣе моего, потому что во время нашего разговора, ея сына привезли домой мертваго: будучи пьянъ, онъ заряжалъ ружье и прострѣлилъ себя въ сердце. О, дитя мое, я вспомнила о мольбѣ моей къ Господу воздать ей вдвойнѣ; но послѣ того я думала гораздо лучше. Еслибъ я могла оживить бѣднаго мистера Джорджа, я бы это сдѣлала: всю ночь она лежала на моихъ рукахъ и плакала. Это приключеніе свело ее въ могилу. Не долго жила она послѣ этого; но успѣла, все-таки, приготовиться къ смерти. Она послала купить сына моей дочери Люси, вотъ этого самаго Тома, и отдала его мнѣ. Бѣдненькая! что могла, все она сдѣлала. Я находилась при ней, въ ночь ея кончины. О, миссъ Нина, если въ душѣ вашей родится желаніе ненавидѣть кого нибудь, то вспомните, до какой степени для ненавидящихъ тяжела бываетъ минута смерти. Миссъ Гарритъ умирала тяжело! Она сильно сокрушалась о своихъ грѣхахъ.
"-- Милли! говорила она:-- и Господь, и ты можете простить меня, но я себя никогда не прощу" -- "Не думайте объ этомъ, миссъ Гарритъ, говорила я, стараясь успокоить ее:-- Господь принялъ и скрылъ всѣ грѣхи ваши въ своемъ сердцѣ." Все же она долго боролась со смертію, боролась всю ночь, безпрестанно повторяя: Милли! Милли! не отходи отъ меня! Въ эти минуты, дитя мое, я любила ее, какъ мою собственную душу. Съ наступленіемъ дня, Господь освободилъ ее отъ страданій, и я склонила на подушку ея голову, какъ будто она была однимъ изъ моихъ кровныхъ дѣтей. Я приподняла ея руку; рука эта была еще тепла, но сила и жизнь ее покинули: бѣдная! бѣдная! подумала я:-- неужели могла я ненавидѣть тебя? Да, дитя мое, мы не должны ненавидѣть другъ друга: мы всѣ жалкія созданія, но Господь, повѣрьте, любитъ насъ всѣхъ одинаково.
ГЛАВА XVII.
ДЯДЯ ДЖОНЪ
Миляхъ въ четырехъ къ востоку отъ Канемы находилась плантація, куда былъ посланъ Гарри въ то утро, о которомъ мы уже упомянули. Молодой человѣкъ ѣхалъ съ порученіемъ въ весьма незавидномъ расположеніи духа. Дядя Джонъ, какъ всегда называла его Нина, былъ назначенъ опекуномъ ея имѣнія, и при томъ такимъ, ласковѣе и любезнѣе какого Гарри не могъ пожелать. Его увѣренность въ Гарри была безгранична; и онъ считалъ эту увѣренность за величайшее благодѣяніе для себя, потому собственно, какъ онъ, шутя, выражался иногда, что и съ своей-то плантаціей, по ея обширности, онъ едва едва управлялся. Подобно всѣмъ джентльменамъ, которые ставятъ свое собственное спокойствіе выше всего въ мірѣ, дядя Джонъ воображалъ, что весь міръ старается, во что бы то ни стало, нарушать его спокойствіе. Все мірозданіе такъ организовано, что люди должны работать и трудиться; а изъ этого слѣдуетъ, что никто не имѣетъ столько заботы, сколько человѣкъ, который положилъ себѣ за правило ни о чемъ не заботиться.
Дядя Джонъ систематически, и по самому обыкновенному порядку вещей, былъ обманываемъ и обкрадываемъ управляющими, неграми и бѣдными скоттерами; а что еще хуже, онъ за это постоянно получалъ выговоры отъ жены и постоянно находился подъ страхомъ. Природа, судьба или вообще то, что тасуетъ и сдаетъ карты супружества, и съ обычною заботливостью уравниваетъ противоположности, распорядилось такъ, что веселый, самодовольный, беззаботный дядя Джонъ долженъ былъ сочетаться брачными узами съ женщиной бойкой, дѣятельной, предпріимчивой и рѣшительной, не оставлявшей въ покоѣ ничего, что ее окружало. Постоянно вмѣшиваясь въ хозяйственныя распоряженія, постоянно представляя на видъ злые умыслы, измѣны и заговоры, которыми изобилуетъ плантація, постоянно внушая необходимость заниматься различными разбирательствами, рѣшеніями и исполненіями приговоровъ, несноснѣйшими для любящаго спокойствіе, жена дяди Джона была, существомъ, безпрестанно нарушавшимъ его физическій и нравственный покой. Дѣло было въ томъ, что заботы и отвѣтственность, увеличиваемыя небрежностью мужа, преобразовали эту достойную женщину въ родъ страшнаго дракона изъ садовъ Гесперидскихъ. По мнѣнію ея добраго супруга, она никогда не спала, воображая при этомъ, что не должны спать и другія.
Все это было очень хорошо, по мнѣнію дяди Джона. Онъ не сердился на нее, когда она проводила цѣлую ночь на ногахъ; не сердился, когда она дремала, высунувъ изъ окна голову и карауля коптильню; не сердился, когда она вскорѣ послѣ полночи тайкомъ выходила изъ дому, чтобъ подловить Помпея, или обойдти Коффи; нисколько не сердился, только бы эти обязанности не возлагались на него. Да и какая была бы въ томъ польза? Если окороки и будутъ украдены между двумя и тремя часами ночи, и проданы Абиджѣ Скинфлинту за ромъ,-- что же тутъ станете дѣлать? Да, да Джонъ долженъ спать; еслибъ за это удовольствіе нужно было заплатить окороками, онъ бы заплатилъ; но спать все же онъ долженъ, и онъ спалъ. Если онъ и былъ бы убѣжденъ въ душѣ, что Коффи, пришедшій поутру съ длиннымъ лицомъ объявить о покражѣ и предложить мѣры къ открытію воровства, что этотъ Коффи былъ главнымъ участникомъ въ кражѣ,-- что же изъ этого слѣдуетъ? Ровно ничего! Вѣдь дядя Джонъ не могъ же уличить его! Коффи, съ тѣхъ поръ какъ родился, не сказалъ еще ни слова правды; какая же была бы польза изъ того, еслибъ онъ сталъ сердиться и кричать, чтобы выпытать изъ Коффи правду? Нѣтъ, нѣтъ! Мистриссъ Джи, какъ дядя Джонъ обыкновенно называлъ свою супругу, могла дѣлать подобныя вещи, но изъ этого еще не слѣдуетъ, что она должна была утруждать и его такими порученіями.