-- Ахъ ты, скотина! воскликнулъ Томъ Гордонъ, ударяя бичемъ по лицу Гарри: -- вотъ тебѣ разъ! вотъ тебѣ два! Посмотримъ теперь, господинъ ли я твой! Надѣюсь, будешь меня помнить! Эти рубцы будутъ напоминать тебѣ, кто твой господинъ!
Гарри давно уже сдѣлалъ привычку подавлять въ душѣ своей порывы гнѣва. Но въ эту минуту лицо его приняло страшное выраженіе. Не смотря на то, въ его осанкѣ, когда онъ осадилъ немного лошадь о медленно поднялъ къ Небу руку, было что-то величественное и даже повелительное. Онъ хотѣлъ сказать что-то, но голосъ его задушился подавленнымъ бѣшенствомъ.
-- Можете быть увѣрены, мистеръ Гордонъ, сказалъ онъ наконецъ: -- что эти рубцы никогда не будутъ забыты.
Бываютъ минуты душевнаго волненія, когда все, что есть въ человѣческой натурѣ, повидимому пробуждается и сосредоточивается во взглядѣ и голосѣ. Въ подобныя минуты, человѣкъ, уже по одному только обстоятельству, что онъ принадлежитъ къ человѣческому роду, что въ немъ есть душа, пробуждаетъ къ себѣ какое-то уваженіе, какой-то страхъ въ душѣ тѣхъ людей, которые во всякое другое время его презираютъ. Такъ и теперь, наступила пауза, втеченіе которой никто не вымолвилъ слова. Наконецъ мистеръ Джекиль, миролюбивый человѣкъ, воспользовался первымъ удобнымъ мгновеніемъ, чтобъ дотронуться до локтя Тома и сказать:-- пора! пора! нельзя тратить время! иначе мы опоздаемъ.
И когда Гарри повернулъ свою лошадь и уже отъѣхалъ на нѣкоторое разстояніе, Томъ Гордонъ повернулъ свою и съ саркастическимъ смѣхомъ прокричалъ въ слѣдъ Гарри:
-- Сегодня утромъ, передъ отъѣздомъ, я заходилъ къ твоей женѣ, и во второй разъ она поправилась мнѣ лучше, чѣмъ въ первый.
Эта насмѣшка, какъ стрѣла вонзила гь въ сердце Гарри, и боль ея отозвалась въ душѣ его сильнѣе боли отъ позорныхъ ударовъ. Жало ея, по видимому, впивалось, въ него съ каждымь мигомъ все болѣе и болѣе, пока наконецъ Гарри опустилъ поводья и разразился жестокою бранью.
-- Ага! Вѣрно больно стало! не вытерпѣлъ! раздался грубый голосъ въ чащѣ кустарника, окаймлявшаго болото.
Гарри остановилъ въ одно время и лошадь, и потокъ проклятій. Въ кустахъ колючихъ растеній послышался трескъ и движеніе; вслѣдъ за тѣмъ на дорогу вышелъ мужчина и сталъ передъ Гарри. Это былъ высокій негръ, величавой осанки и громадныхъ размѣровъ. Кожа его имѣла чрезвычайно черный цвѣтъ и лоснилась какъ полированный мраморъ. Широкая рубаха изъ красной фланели, открытая на груди, обнаруживала шею и грудъ геркулесовской силы. Рукава рубашки, засученные почти по самыя плечи, выказывали мускулы гладіатора. Голова, величаво возвышаясь надъ широкими плечами, отличалась массивностью. Большіе глаза имѣли ту особенную неизмѣримую глубину и мракъ, которые часто составляютъ поразительную характеристику глазъ африканца. Подобно огненнымъ языкамъ горящей горной смолы, въ глазахъ этого негра безпрестанно вспыхивалъ яркій огонь, какъ будто постоянное напряженіе умственныхъ способностей было въ немъ близко къ помѣшательству. Господствующими въ его организмѣ были:-- мечтательность, способность увлекаться всѣмъ, необыкновенная сила воли и непоколебимая твердость; вообще, сочетаніе душевныхъ способностей было таково, что изъ этого человѣка могъ бы выдти одинъ изъ вождей героическихъ временъ. На немъ надѣтъ былъ какой-то фантастическій тюрбанъ изъ старой шали яркаго краснаго цвѣта, дѣлавшій его наружность еще оригинальнѣе. Его нижнее платье, изъ грубаго сукна домашняго приготовленія, опоясывалось краснымъ кушачкомъ, въ который воткнуты была топоръ и охотничій ножъ. Онъ несъ на плечѣ винтовку; передняя часть пояса покрывалась патронташемъ. Грубой работы ягдташъ висѣлъ на рукѣ. Какъ ни было внезапно его появленіе, но оно не показалось страннымъ для Гарри. Послѣ первой минуты изумленія, Гарри обратился къ нему, какъ къ человѣку знаменитому; въ тонѣ его голоса отзывались, и уваженіе и, въ нѣкоторой степени, боязнь.
-- Ахъ! это ты, Дрэдъ! Я не зналъ, что ты подслушиваешь меня!